Шеф с системой. Противостояние (СИ)

— Достаточно давно, ваше сиятельство, — Ярослав ответил легко, без запинки. — И достаточно хорошо, чтобы ручаться за него, как за себя.
— Княжич Соколов ручается, — повторила Зотова, и в её голосе прозвучала осторожность. Она пересчитывала фигуры на доске и понимала, что их больше, чем казалось.
Щука сидел неподвижно. Лицо оставалось таким же непроницаемым, как всегда, рыбьи глаза ничего не выражали, но я заметил, как чуть дрогнули пальцы на ножке бокала. Хозяин порта, человек, который знал всё обо всех в этом городе, оказался застигнут врасплох и сейчас переваривал новость молча, давя в себе удивление усилием воли.
  
Жена ювелира наклонилась к мужу и зашептала что-то горячо, хватая его за рукав. Купец Семёнов сидел с открытым ртом.
Мокрицын потянулся к жене и сказал вполголоса, но я расслышал:
— Я же говорил. Говорил тебе — этот молодой человек непростой.
Я стоял в центре этого водоворота и ждал, пока буря уляжется. Боярин Веверин, хозяин Слободки, друг княжича Соколова, человек, который в одиночку вышел против сотни бандитов и победил. Вот кого они теперь видели перед собой и с кем им теперь предстояло иметь дело.
Пусть привыкают.
Но пора было двигаться дальше. Держать людей на пике слишком долго — верный способ испортить финал. Они устанут, перегорят, и кульминация смажется. Хороший ужин — как музыка. Быстро, медленно, снова быстро. Напряжение, расслабление, удар.
Сейчас — расслабление.
Я кивнул музыкантам, и лютня заиграла что-то мягкое. Голоса начали стихать, гости откидывались на спинки стульев, потягивали вино. Новость о боярстве уже впиталась, перестала быть шоком и стала частью вечера — ещё одним блюдом, которое нужно распробовать и переварить.
Двери кухни открылись.
Марго и Игнат вышли в зал, неся перед собой широкие тарелки.
Они остановились у стола Зотовой.
— Что это? — Аглая Павловна склонилась над блюдом.
На белом фарфоре лежали маленькие подушечки из теста, политые золотистым маслом с тёмными вкраплениями трав. Пар поднимался от них тонкими струйками, и пахло нежно, сливочно, с ноткой шалфея.
— Равиоли, — сказал я, подходя к её столу. — Тесто с начинкой.
— Похоже на пельмени, — заметил Елизаров с соседнего стола.
— Похоже, но не то. Тесто тоньше, начинка другая и подача иная.
Зотова взяла вилку и осторожно подцепила одну подушечку. Разрезала пополам. Внутри оказалась зелёная начинка, нежная и кремовая.
— Что внутри? — спросила она.
— Шпинат и творожный сыр. Снаружи — масло с шалфеем.
Она отправила кусочек в рот. Прожевала медленно, закрыв глаза. На её лице появилось выражение, которого я ещё не видел — настоящее удовольствие.
— Веверин, — сказала она наконец, — у вас золотые руки. Тесто прозрачное, текстура как шёлк. Как вы этого добиваетесь?
— Долго раскатываю, Аглая Павловна и использую правильную муку. Секрет в терпении.
— Должно быть, у вас его много.
— Достаточно.
Она чуть улыбнулась и взяла следующую равиолину.
Елизаров уже запихивал в рот сразу две штуки и мычал что-то нечленораздельное. Жена посадника ела маленькими кусочками, прикрывая глаза после каждого укуса. Сам посадник жевал задумчиво, разглядывая тарелку так, будто пытался понять, как это сделано.
— Александр, — позвал Шувалов, — а с чем ещё можно делать эти… как их… равиоли?
— С чем угодно, Пётр Андреевич. Мясо птицы, кролик, грибы, тыква. Можно даже с рыбой, если свежая.
— С рыбой? — Щука поднял голову от своей тарелки. — Это интересно. Надо попробовать.
— Приходи завтра, Тихон. С тебя рыба и приготовим.
Щука кивнул и вернулся к еде. Я заметил, что он уже доедает вторую порцию — Марго подложила ему добавки, не спрашивая.
Мокрицын ел медленно, смакуя каждый кусочек. Жена сидела рядом и не одёргивала его — равиоли были лёгкими, от них вреда не будет. Он это тоже понимал и наслаждался без чувства вины.
— Нежно, — сказал он негромко. — После пиццы — как глоток воды после вина. Очищает.
— Для того и задумано, — подтвердил я.
Глеб Дмитриевич ел молча, но по его лицу было видно, что ему нравится. Екатерина рядом с ним тоже молчала. Она смотрела не на еду, а на меня. Опять этот изучающий взгляд. Будто пыталась разобрать меня на части и понять, как я устроен.
Я не стал играть в гляделки. Отвернулся, пошёл проверять другие столы.
Ювелир с женой доедали порции и о чём-то тихо переговаривались. Купец Семёнов вытирал тарелку кусочком хлеба — старая привычка, от которой не избавиться, сколько денег ни заработай. Лекарь Фёдоров изучал содержимое равиолины, разломив её пополам, и что-то объяснял жене, тыча вилкой в зелёную начинку.
Зал успокоился. Голоса стали тише, движения — плавнее. После громкой пиццы и горячих историй равиоли сработали как бальзам. Люди расслабились, размякли.
Хорошо.
Теперь они готовы к финалу.
Я поймал взгляд Матвея у дверей кухни и кивнул. Он кивнул в ответ и скрылся внутри.
Пора будить Дракона.
Я дал знак, и слуги начали гасить свечи.
Не все — только верхние, под потолком. Зал погрузился в полумрак, и разговоры стихли сами собой. Люди почувствовали, что сейчас что-то будет.
Двери кухни распахнулись.
Угрюмый и Степан вкатили в центр зала небольшую тележку. На ней лежала голова сыра. Верхушка была срезана, и внутри виднелась аккуратная выемка.
Елизаров первым вскочил со стула.
— Это что будет? — он уже шагал к тележке, забыв про приличия.
— Данила Петрович, куда вы? — Зотова попыталась его остановить, но сама уже привставала с места.
— Идите сюда, Аглая Павловна! Тут что-то интересное!
Гости начали подниматься. Сначала Елизаров, за ним Шувалов с Глебом Дмитриевичем, потом посадник с женой. Один за другим они покидали свои столы и собирались вокруг тележки, образуя полукруг.
— Ближе, господа, — сказал я, выходя к ним с тёмной бутылкой в руке. — Не стесняйтесь. Только не вплотную — будет жарко.
— Жарко? — переспросила жена посадника.
Я не ответил. Вместо этого откупорил бутылку и начал медленно лить настойку в сырную выемку. Прозрачная жидкость заполняла углубление, и гости следили за каждым моим движением, затаив дыхание.
Щука протолкнулся вперёд, встал рядом с Елизаровым. Ярослав уже был тут, глаза блестели — он знал, что будет, и ждал реакции остальных.
— Александр, — Глеб Дмитриевич смотрел на меня с прищуром, — вы собираетесь…
— Смотрите, — перебил я.
Матвей протянул мне тлеющую лучину. Я взял её, помедлил секунду, давая напряжению нарасти, и поднёс огонь к сыру.
Яркое, живое пламя взметнулось вверх.
Оно вырвалось из сырной головы и заплясало в полумраке зала. Отблески заскользили по лицам гостей, по стенам и потолку, превращая обычный зал в пещеру из старой сказки.
Жена ювелира вскрикнула и отступила на шаг. Зотова вцепилась в рукав Елизарова, хотя вряд ли сама это заметила. Мокрицын охнул и прижал руку к груди, а его жена схватила его за локоть.
— Мать честная, — выдохнул Елизаров. — Это что ж такое…
— Господи Иисусе, — прошептала жена посадника и перекрестилась.
Посадник молчал, но глаза его расширились, и в них плясали огненные отблески. Шувалов попятился было, но потом остановился и подался вперёд, не в силах оторвать взгляд.
— Колдовство, — пробормотал ювелир. — Чистое колдовство.
— Не колдовство, — я стоял рядом с пламенем, и свет бил мне в лицо снизу. — Кулинария.
Екатерина не отступила. Она стояла в первом ряду, и огонь отражался в её глазах, а на лице никакого страха. Губы приоткрыты, дыхание частое. Ей нравилось. Опасность, жар, представление — всё это её завораживало.
  
— Красиво, — сказала она тихо, но я услышал.
Глеб Дмитриевич посмотрел на племянницу, потом на меня, и что-то вроде понимания промелькнуло в его взгляде.
Пламя продолжало гореть, и сыр внутри начал плавиться. Стенки выемки становились мягкими, податливыми, и сливочный запах поплыл по залу, смешиваясь с ароматом горящей настойки.