Шеф с системой. Противостояние (СИ)

— Это ещё не всё, — сказал я. — Это только начало.
И повернулся к Матвею за кастрюлей с пастой.
Подхватил длинные ленты теста, ещё влажные от воды, в которой варились. Матвей и Тимка готовили их сами. Сейчас они были горячими, скользкими, идеальными.
Гости смотрели на меня, на кастрюлю и пылающий сыр, и не понимали, что будет дальше.
— Смотрите внимательно, — сказал я. — Такого вы ещё не видели.
  
И опрокинул пасту прямо в огонь.
Пламя взметнулось выше, лизнуло края кастрюли, и кто-то из дам вскрикнул, но я уже схватил деревянную лопатку и начал быстро, ловко перемешивать, не давая тесту пригореть.
— Он с ума сошёл, — выдохнул ювелир. — Он еду в огонь бросил.
— Тихо, — оборвал его Елизаров. — Смотри.
Огонь начал угасать. Спирт выгорал, пламя становилось ниже, и теперь было видно, что происходит внутри сырной головы. Стенки плавились от жара, превращаясь в густую тягучую массу, и я соскребал этот расплавленный сыр со стенок, вмешивая его в пасту.
Ленты теста покрывались золотистым соусом, обволакивались сыром, впитывали его вкус. Я продолжал мешать отработанными движениями, ведь сотни раз делал это раньше, в другой жизни.
Запах поплыл по залу.
Горячий сыр, жареное тесто, нотка выгоревшего спирта, травы и специи. От него сводило живот и текли слюни даже у тех, кто только что наелся до отвала.
— Боже мой, — жена посадника прижала ладонь к груди. — Какой аромат.
— Я такого в жизни не нюхал, — признался Шувалов. — Это что-то невероятное.
Пламя погасло окончательно. Осталась только сырная голова с выскобленными стенками и гора золотистой пасты внутри, укутанной в сырный соус.
Я сделал последнее движение лопаткой, перемешал, убедился, что всё готово.
— Паста в огненном колесе, — объявил я. — Блюдо, которое готовят на юге по большим праздникам.
— Огненное колесо, — повторил Глеб Дмитриевич задумчиво. — Подходящее название.
— Можно попробовать? — Елизаров уже тянулся к сырной голове.
— Данила Петрович, руки! — я шлёпнул его по пальцам лопаткой. — Горячее ещё. Сейчас разложим по тарелкам.
Елизаров отдёрнул руку и захохотал.
— Ну ты даёшь, Сашка! По пальцам меня бить! Как мальчишку!
— Будете совать руки куда не надо — буду бить, — ответил я спокойно. — Мне гости с ожогами не нужны.
Зал рассмеялся. Напряжение спало, люди заулыбались, начали переговариваться, но взгляды их по-прежнему были прикованы к сырной голове и горе пасты внутри.
Степан уже стоял рядом со стопкой тарелок. Я взял первую, зачерпнул пасту, красиво уложил, убедился, что соус распределился равномерно.
— Перец, — скомандовал я.
Степан поднял мельницу здоровой рукой и я начал крутить над тарелкой. Чёрные крупинки посыпались на золотистую пасту.
— Первая тарелка — Аглае Павловне, — сказал я и протянул блюдо Зотовой.
Она приняла его обеими руками, как что-то драгоценное.
— Благодарю, Александр, — сказала она, и в её голосе не было обычного холода. — Это было… впечатляюще.
— Это было только представление, Аглая Павловна. Главное — вкус. Пробуйте.
Она взяла вилку, накрутила немного пасты, поднесла ко рту. Зал замер, наблюдая за ней.
Зотова прожевала. Проглотила и улыбнулась.
— У меня нет слов, — сказала она тихо. — Просто нет слов.
Елизаров не выдержал.
— Сашка! Мне! Быстрее! Помру же!
Я рассмеялся и начал раскладывать пасту по тарелкам.
Тарелки разлетались по залу как горячие пирожки на ярмарке.
Марго и Игнат едва успевали разносить — только поставят одну, гость уже тянет руки за следующей. Степан крутил мельницу над каждой порцией, посыпая пасту свежим перцем, и крюк его мелькал так ловко, будто был частью представления.
Елизаров получил свою тарелку вторым после Зотовой. Схватил вилку, накрутил пасту и, не заботясь о приличия, запихнул в рот.
Его лицо застыло.
Челюсти перестали двигаться. Глаза остекленели. Он сидел неподвижно, как человек, которого хватил удар.
— Данила Петрович? — Зотова встревоженно тронула его за плечо. — Вам плохо?
Елизаров не ответил. Вместо этого он издал утробный звук. Нечто среднее между мычанием и стоном.
— М-м-м-м-м…
— Он мычит, — констатировал Шувалов с изумлением. — Данила Петрович мычит.
— Слова кончились, — хохотнул Ярослав. — Такое бывает, когда очень вкусно.
Елизаров проглотил наконец и потянулся за следующей порцией. Руки у него дрожали.
— Сашка, — выдавил он хрипло. — Ты… ты что сделал? Это же… это же…
Он не договорил. Запихнул в рот очередную вилку пасты и снова замычал.
Посадник ел молча, но я видел, как он прикрыл глаза на первом укусе. Жена рядом с ним даже не пыталась сохранять достоинство. Она ела быстро, жадно, и на её лице сияла улыбка.
— Михаил, — сказала она мужу, — мы должны приходить сюда каждую неделю.
— Каждый день, — поправил посадник, не открывая глаз.
Глеб Дмитриевич попробовал, помолчал, попробовал ещё раз.
— Никогда не видел, чтобы еду готовили в огне прямо перед гостями, — сказал он наконец. — Это что-то невероятное. Браво, Александр.
— Благодарю, Глеб Дмитриевич.
— Нет, вы не понимаете, — он отложил вилку и посмотрел на меня серьёзно. — Я тридцать лет по походам мотался. Ел всякое — и хорошее, и дрянь несусветную. Думал, меня уже ничем не удивишь, а вы удивили.
Шувалов рядом с ним кивал, соглашаясь.
— Я в столице бывал на приёмах у самого государя. Там повара из-за моря выписанные, жалованье им — как воеводе платят, но такого они не делали. Даже близко.
Мокрицын забыл про всё на свете.
Он ел и ел, и жена даже не пыталась его остановить — сама была занята своей тарелкой. Когда паста закончилась, он оторвал кусок хлеба, обмакнул в остатки соуса на дне и отправил в рот. Потом ещё кусок.
Его жена посмотрела на это, хотела что-то сказать — и сама потянулась за хлебом.
— Грех оставлять, — пробормотала она виновато.
— Истинная правда, — поддержал Елизаров, который занимался тем же самым. — Такой соус — и в помои? Да никогда!
Щука ел молча. Его рыбьи глаза потеплели, жёсткие складки у рта разгладились. Он выглядел почти счастливым.
— Ёрш, — позвал он негромко, когда я проходил мимо.
— Да?
— Ты волшебник, — сказал он просто. — Я не знаю, откуда ты взялся и чему тебя там учили, но ты волшебник. Это я тебе говорю.
— Спасибо, Тихон.
— Не за что благодарить. Правду говорю.
Екатерина ела медленно, задумчиво. После каждого укуса она замирала на секунду, будто прислушиваясь к ощущениям. Потом продолжала.
— Добавки! — заорал Елизаров, потрясая пустой тарелкой. — Сашка, добавки давай!
— Данила Петрович, у вас совесть есть? — Зотова попыталась изобразить возмущение, но вышло неубедительно. Её тарелка тоже была пуста.
— Нету! — радостно отозвался Елизаров. — Всю съел! Вместе с пастой! Давай ещё!
Зал грохнул смехом.
Я кивнул Матвею, и он вынес из кухни ещё одну сырную голову.
Вечер продолжался.
Вторая сырная голова опустела так же быстро, как первая.
Я стоял у тележки, вытирая руки полотенцем, и смотрел на зал. Гости откинулись на спинки стульев, расстегнули верхние пуговицы кафтанов, ослабили пояса. Лица раскраснелись от вина и еды, глаза блестели, голоса звучали громче обычного.
Они были мои. С потрохами.
Елизаров вскочил с места и поднял бокал.
— Господа! — заревел он. — Дамы! Тихо всем!
Зал притих, повернулся к нему.
— Я много где бывал, — продолжал Елизаров. — Много чего ел и пил. Думал, меня уже ничем не удивишь. А сегодня…
Он повернулся ко мне.
— Сегодня я понял, что ни хрена не знал о еде! Ни хрена! Этот человек, — он ткнул в меня пальцем, — этот человек показал нам такое, чего мы в жизни не видели! Огонь из сыра, господа! Огонь!
  
— Данила Петрович, вы пьяны, — заметила Зотова, но в её голосе не было осуждения.
— Пьян! — согласился Елизаров радостно. — Пьян от вина и от еды! И от компании! Посмотрите вокруг — когда мы в последний раз так сидели? Вместе, без чинов, без чопорности? Когда смеялись вот так, от души?