Бывшие. Ночь изменившая все (СИ)

Я смеюсь коротко, безрадостно.
— Тогда почему ты не побежала к нему, чтобы искал сына вместе с полицией, а прибежала ко мне⁈ — мой голос гремит, заглушая ее.
Она замирает, словно я ударил ее по лицу. В широко открытых глазах мелькает растерянность. Алиса уже открывает рот, чтобы снова что-то возразить, но я опережаю ее.
— И я не позволю, — говорю тише, но с непоколебимой уверенностью, делаю еще шаг к ней, сокращая расстояние между нами почти до миллиметров, — чтобы этот мудак воспитывал моего сына.
  
Мы стоим нос к носу, как два бойца на ринге.
— И да, — говорю, не моргая, — Я тебе верю. АРТЕМ — МОЙ СЫН.
Она замирает окончательно. Все ее напряжение, вся злость куда-то уходят, сменяясь ошеломляющим изумлением. Она не ожидала этого признания.
— И твоего брата… — я делаю паузу, чтобы она осознала то, что я говорю, — мне не зачем было убивать. Он был мне тоже как брат.
Алиса смотрит на меня, и в ее взгляде целая буря: недоверие, боль, надежда, которую она отчаянно пытается задавить. Ее губы дрожат.
— Что? — шепчет она. — Как брат? Но…
— Ты слышала меня, — не даю ей опомниться, не отвожу взгляда. Она должна видеть, что я не лгу. — Я не отдавал никакого приказа. Для меня его смерть была таким же ударом.
Она отступает на шаг, натыкается на столешницу, прислоняется к ней, будто ища опоры.
Злость куда-то уходит, сменяясь глубочайшим смятением. Она смотрит на меня, пытаясь найти в моих глазах ложь. Но ее нет.
— Я не знаю, во что ты веришь, кто тебе наплёл, что я хотел убить Никиту, — медленно прохожу ладонью по волосам, пытаясь не взорваться снова, — или то, что я имею отношение к его смерти, но моя правда в том, что я обязан ему. Он вытащил из большого дерьма моего брата, не позволив ему погибнуть. Но за это поплатился свой жизнью! И мне очень жаль, что я не смог его спасти. Эти два идиота скрыли от меня во что вляпались.
Алиса подаётся вперед, едва заметно. Слушает. И я вижу, как в ней рушится её картина мира.
— Через неделю после того как застрелили Никиту, моего брата нашли с простреленной головой. А его жена… — сжимаю кулаки так, что суставы трещат, — не выдержала. И ушла за ним. Оставила полугодовалого ребёнка. И вот так я стал отцом. Хотел — не хотел, но стал! Тогда вообще уже мало, что хотел. Но этот мелкий смотрел на меня так, будто я последний человек, который у него есть. И всё. Вопросов больше не было.
Алиса молчит. Ее взгляд растерянно бегает по моему лицу, выискивая зацепку, ложь. Она не понимает, верить ли мне. Видит перед собой не того человека, которого выстроила в своей голове за эти годы.
— Не знаю, убедил я тебя или нет, но мне все равно, — говорю я, и голос мой снова становится ледяным и ровным. Игра в откровенность закончена. — Я не собираюсь больше возвращаться к этому вопросу. И да… Я, конечно же, нашел мразей, к этому причастных. И они молили, чтобы я просто выстрелил им в голову и дал умереть быстро.
По щеке Алисы сползает слеза, но она резко, почти яростно, смахивает ее пальцами и отворачивается ко мне спиной. Будто ей плевать. Будто это ничего не значит. Снова хватает ту же, давно вымытую тарелку и начинает тереть ее с таким усердием, будто пытается стереть с нее рисунок.
Стою и смотрю на неё несколько секунд. На эту упрямую идиотку! Которая готова снова бежать с моим сыном в неизвестность, лишь бы только не остаться со мной.
Которую я… Нет… Стоп… Хватит! Что я делаю? Стою тут, оправдываюсь, как провинившийся школьник, выворачиваю душу перед женщиной, которая смотрит на меня, как на монстра. Оправдываюсь перед ней…Я⁈ Мне, блядь, МНЕ приходится объяснять, что я не убивал её брата. Что я не чудовище.
А она…Смотрит на меня, как будто каждый мой вздох — угроза.
Как будто я враг. Как будто я тот, кто забрал у неё всё. И если останусь здесь хоть на секунду, не смогу молчать. И это превратится в громкий скандал который разбудит сына.
Просто разворачиваюсь и ухожу. У выхода из кухни добавляю не оглядываясь:
— Артём останется здесь, пока я не решу, что делать дальше. Ты можешь уходить когда угодно и куда угодно.
Она ничего не говорит. Но я и не дожидаюсь ответа, выхожу из квартиры. Захлопываю дверь за собой, не сильно, но тот самый щелчок замка звучит как жирная точка. Скиф, стоящий в тени лестничной клетки, молча распрямляется и делает шаг ко мне.
— Ну что шеф, поехали, я поговорю с той шавкой⁈ — он хрустит костяшками с довольной ухмылкой, жаждущий действия.
— Нет Скиф. — отрубаю я. — Еще успеешь. Ты нужен мне здесь. Отвечаешь за них головой. — Громила разочарованно смотрит, все еще похрустывая костяшками. — Если Алиса вздумает куда-то рухнуться, попытайся объяснить ей, что здесь безопасно. Но без давления. Если захочет, пусть валит. Но без мальчика.
Скиф кивает. Я спускаюсь к выходу. Сажусь в машину и завожу двигатель. Но тронуться с места почему-то не могу.
Она ненавидит меня. И я… а что я? Пять лет я думал, что ненавижу ее. За побег. За предательство. А сейчас? Сука!!! Во мне адская смесь из ярости, желания придушить ее за упрямство, и дикого, неконтролируемого желания прижать ее к себе так крепко, как только смогу, чтобы она наконец заткнулась и просто почувствовала. А от мысли, что она действительно может уйти, под ребрами колет так сильно, что дышать становится сложно. К этому… Андрею… К этому, сука, Мудаку! Который рассчитывает что будет воспитывать моего сына?
С силой бью ладонью по рулю. Один раз. Другой. Кожаный чехол глухо принимает удары. Ярость не уходит. Она кипит во мне, но теперь в ней нет направления. Она беспомощная.
Глушу двигатель. В салоне наступает оглушительная тишина. Вываливаюсь из машины, подкуриваю сигарету. Затягиваюсь, и едкий дым обжигает легкие. Смотрю на тускло светящееся окно той самой квартиры на третьем этаже.
«Ты можешь уходить когда угодно и куда угодно». 
Чертов идиот. Хваленый хладнокровный Ветров. Разве так держат то, что принадлежит тебе по праву? Разве так воюют за свое? Я швыряю недокуренную сигарету на асфальт. Не могу просто уехать. Не могу оставить все в этом подвешенном состоянии, в этой ядовитой тишине. Я не позволю ей снова сбежать. Не позволю ей думать, что я сдаюсь.
Разворачиваюсь и быстрыми шагами иду обратно к подъезду и поднимаюсь. Скиф, увидев меня, снова распрямляется, на лице немой вопрос. Я ничего не говорю, открываю дверь и вхожу в квартиру.
  
Глава 26
 
Макс
Из кухни доносится шум льющейся воды. Неужели она до сих пор стоит там и трет эту гребаную тарелку? Сердце сжимается от странной, непривычной тяжести. Иду на кухню. Алиса стоит, опершись ладонями о край столешницы, и смотрит в поток воды так, словно в нём спрятан ответ на все её вопросы. Плечи напряжены, будто она держит на них не кухонный свет, а весь этот проклятый мир. Замечает мое присутствие, но не оборачивается. Лишь тяжело-тяжело вздыхает, и все ее тело проседает от этого вздоха.
Я подхожу ближе, почти вплотную. Стою в паре сантиметров от нее и меня просто рвет на части изнутри. Что я делаю? Что мы делаем? Сегодня я нашел сына. Нашего сына. Мы вместе готовили…вместе ужинали. Слушали болтовню Темы. Как настоящая, долбанная семья из рекламного ролика. И было такое чувство, будто в моей груди, в том пустом, холодном месте, где годами был только расчет и сталь, наконец-то сложился пазл. Тихо, беззвучно. И сложила его именно она. Эта упрямая, своевольная кошка, которая бесит меня до потери контроля! Но единственная, которую я полюбил. Единственная, которую люблю до сих пор.
  
Поднимаю руки и мягко кладу их ей на плечи. Она не двигается. Не тянется ко мне. Но и не отстраняется. Медленно пальцами провожу вдоль линии её плеч. Это почти объятие. Осторожное, будто прошу разрешения.
— Почему всё так сложно…? — шепчу ей в самое ухо. Не упрёк. Просто правда, рвущаяся наружу.
Алиса чуть опускает голову, протягивает руку и закрывает кран.
— Я так устала, Макс, — выдыхает она, и в этих словах вся ее измотанность, все пять лет одиночества, весь страх за сына, вся тяжесть наших обид, ее обвинений в смерти Никиты. — Я просто… я больше не могу.