Запад и Россия. История цивилизаций

В данной теории появились новые идеи, определившие многолетнюю стойкость новой парадигмы (примерно десятилетие — от 1965 до 1975 г.). Во-первых, было высказано мнение, что в мире происходит гигантская крестьянская революция, бунт мировой деревни против мирового города. Во-вторых, обозначилось противостояние и подъем желтой и черной рас. В-третьих, западная культура после периода нарочитого гедонизма породила массовую культуру, нашедшую адептов в городах незападного мира. В-четвертых, у молодежи Запада и России рже не было прежней взаимной подозрительности, основанной на идеологии; и этот процесс стал распространяться и вширь, и вглубь. В результате этого более, чем ранее, признавалось различие Запада и его восточных соседей, отрицалась параллельность развития. Дихотомию традиционализма (как синонима отсталости) и модернизма сменила более сложная картина. «Капитализм» стали считать основополагающей чертой Запада, причиной противодействия Советской России. Для взаимозависимости и единого будущего не осталось более места. Капиталистический Запад потерял ауру безусловной рациональности, пафоса освобождения человечества; в представлении антимодернистов он был жестоким, жадным, несущим соседним регионам беды, поощряющим анархическое развитие. Все это как бы приподняло Россию в глазах западных интеллектуалов, сделало ее носителем легитимной альтернативы, тем более что историки-«ревизионисты», по сути, сняли с Москвы ответственность за начало холодной войны.
  
Сторонники антимодернистского направления не считали Запад единственным носителем прогресса и перестали изображать Россию олицетворением агрессивного идеологически окрашенного традиционализма. Они показали бюрократический характер западной государственной машины, репрессивную сторону западной демократии и в то же время «простили» России импульс изоляционизма и антизападной враждебности, объясняя их советским непониманием Запада и результатом западной бесцеремонности. Так, А. Стилмен и у. Пфафф писали (1964), что наивно видеть в Советском Союзе полномасштабную угрозу Западу, а внутренняя и внешняя политика СССР обусловлена его недостаточным потенциалом, что не позволяет полновесно ответить на вызов Запада [355].
Антимодернисты признавали, что в развивающихся странах демократия практически недостижима, а в той мере, в какой СССР был развивающейся страной, он разделял эту оценку. Превозносимый прежде свободный рынок стали считать инструментом гарантированного удержания незападных стран в состоянии неразвитости и отсталости. Соответственно социализм (даже российского типа) получил право называться орудием прогресса, достигаемого в борьбе с западными ценностями, представляться дорогой в будущее. Запад подвергся ожесточенной критике, причем никогда ранее критическое умонастроение не было так широко распространено. Впервые — и в единственный раз — Россия стала для Запада едва ли не примером развития. Частично это можно объяснить конкретными событиями того периода: русские первыми стали использовать атомную энергию в мирных целях, первыми вышли в Космос, создали синхрофазотрон, суда на воздушной подушке и т. п. Индивидуализм и жадность Запада перестали видеться единственным источником материального прогресса и морального совершенствования. Одновременно очень влиятельной части западных интеллектуалов СССР стал казаться едва ли не «землей будущего». Впервые в своей истории Запад одновременно выступал объектом иронии по отношению к самому себе и проявлял терпимость и внимательность к России как единственной на тот период стране, которая может дать полновесный ответ на западный модернизационный вызов. Один из ведущих западных идеологов того периода — И. Валлерштайн — поставил все точки над «i»: «Мы живем в переходный период, двигаясь в направлении социалистического способа производства» [391].
Во второй половине 70-х гг. энергия радикальных социальных группировок, самобичевания историков-«ревизионистов», подъем третьего мира и героизация восстания «мировой деревни» стали иссякать. Радикализм 60—70-х гг. ушел в историческую тень. Материальная сторона жизни в очередной раз преградила путь высоким, но надуманным идейным построениям. Прежние мао-псты (скажем, Д. Горовиц в США и А. Леви во Франции) превратились в яростных антикоммунистов. Политика разрядки стала оцениваться только критически; отношения Советского Союза со странами третьего мира снова рассматривались как реальная угроза Западу. Интеллектуальный флирт с социализмом был завершен по многим причинам. Одна из них состояла в том, что СССР испытывал «интеллектуальный застой» при конформистском правлении Брежнева.
  
Постмодернизм
 
С конца 70-х до начала 90-х гг. на Западе господствовало третье за послевоенный период направление в мирообъяснении — постмодернизм. Этому виду социальной интерпретации было несвойственно антимодернистское самобичевание: постмодернисты не обвиняли Запад во всех бедах мира (в частности, бедах России) и старались смотреть на мир (в том числе и на проблему Запад — Россия) под новым углом зрения — менее идеологизированно, более «объективно». «Постмодернизм отображает внутреннюю правду вновь возникающего социального порядка позднего капитализма» [242]. Вождями постмодернизма в экономической теории были С. Лэш, Д. Харви, в теории культурного развития мира — Ж.Ф. Лиотар, М. Фуко [273].
Антимодернисты не могли ответить на простые вопросы: если будущее за социализмом, то почему Россия не дает Западу образцы такого будущего? Какой смысл в радикализации Запада, если это не приносит ему обновления, не оживляет его экономику, мораль? Антимодернисты отказались видеть в России угрозу, постмодернисты решительно отказались видеть в ней пример. В 80-е гг. призыв использовать советский опыт стал казаться Западу аберрацией мышления. То, что прежде привлекало западных критиков, теперь отталкивало, казалось апофеозом примитивной схоластики. Идеалы левых и либералов просто перестали соответствовать реальности: Запад строил новый технологический мир, а третий и второй миры (во главе с СССР) лишь следовали за технологическим и идейным лидером, роль которого выполнял, безусловно, Запад. Постмодернисты считали важнейшим фактором культурной и материальной жизни осуществленный Западом «новый и невообразимый бросок» [242], и пока никто не смог повторить пройденного Западом пути. Элита западной мысли пришла к выводу, что Россия и социализм не могут дать технологического или социального примера для широко критикуемого Запада. Особенно привлекательной в западном мире (как противостоящем России и остальному миру) была возможность для личности углубиться в частную жизнь, выбрать любой путь, любые, самые оригинальные идеи в качестве путеводных.
Именно в этом состоит сердцевина постмодернистского видения мира, его особенности в оценке дихотомии Запад — неЗапад. Перенося фокус внимания на личность, постмодернисты, как модернисты до них и вопреки антимодернистам, выдвинули принцип универсальности мира. Это как бы нивелирует разрыв между Западом и вторым и третьим мирами — ведь речь идет не о компактных государственных группировках, а об индивидуальностях, о персональных судьбах, которые могут быть в принципе схожими у представителей всех трех миров. В этом смысле постмодернизм снова «замаскировал» революционизирующую сущность 500-летней непрерывной революции Запада.
Для постмодернистов российский социализм — эффективный или неэффективный — оказался не путеводной звездой. Помимо прочего, конец утопий и «прогрессивных идеологий» означал, что Запад и Россия идут к одному будущему, но Россия на этом пути сильно отстает. Радикальный антимодернизм потерял всякую привлекательность. Постмодернизм в отличие от модернизма не делил мир на «современную» и «архаичную» части (к последней явно примыкала Россия), не противопоставлял модернизм и традиционализм, настаивая на том, что существуют универсальные ценности, но не сугубо западные, а общечеловеческие. Запад разделяет их как часть мира, получившая свободу выбора. Когда такая свобода будет у России, она тоже ощутит прелесть локального, частного, особого, неангажированного, раскрепощенного мира.