Запад и Россия. История цивилизаций

Таким образом, постмодернизм «связал» распадавшийся по социальному признаку мир, отказавшись представлять Запад как особый регион, ведущий остальные страны к переменам.
Но постмодернизм не мог ответить на вопросы, возникшие в результате эпохальных мировых сдвигов 1989–1991 гг., нарушивших устоявшуюся картину мира, поставивших противостояние Россия — Запад в совершенно иную плоскость. СССР раскололся, обнаружив себя на карте в почти допетровских пропорциях. Сложившаяся ситуация потребовала нового осмысления проблемы Запад — Россия.
    
Неомодернизм,
 
На смену постмодернизму пришло четвертое направление послевоенного осмысления отношений Запада и России, которому многие западные теоретики привержены поныне (конец 90-х гг.). Наступила эпоха М.С. Горбачева. Дк. Александер писал: «Михаил Горбачев вторгся в драматическое воображение Запада в 1984 г. Его лояльная, все возрастающая всемирная аудитория со страстью следила за его эпохальной борьбой, ставшей в конечном счете самой продолжительной общественной драмой за весь послевоенный период… Она породила в аудитории своего рода катарсис, который пресса назвала «горбоманией» [407]. Запад приветствовал героя, который снова сделал мир понятным, «закрыл» социальный вопрос, лихорадивший Запад со времен Маркса; благодаря Горбачеву Россия стала партнером Запада, а вызов западной гегемонии оказался отложенным на будущее. «Некогда мощные враги универсализма оказались историческими ископаемыми» [407].
Феноменально быстрое крушение того социалистического мира, который еще совсем недавно рассматривался как реальная альтернатива Западу, вызвало своеобразный шок у западных теоретиков.
По словам К. Джовита, «почти половину столетия границы в международной политике и в идентификации ее участников напрямую определялись наличием ленинистского режима с центром в Советском Союзе. Исчезновение его представило собой фундаментальный вызов этим границам и идентичностям… Исчезновение границ чаще всего имеет травматический эффект — тем более что они были определены в столь категорических формах… Теперь мир снова вступил в период Творения, переходя от централизованно организованного, жестко скрепленного и истерически болезненно относящегося к непроницаемости своих границ состояния к новому, характерному неясностью и всеобщим смешением. Теперь мы живем в мире, хотя и не лишенном формы, но находящемся в состоянии Творения» [407].
Рухнувшие в России социалистические структуры были заменены весьма неясными структурами, не сумевшими выстроить определенную государственную пирамиду, но на словах обозначившими свою приверженность сближению с «новым Западом» на основе ослабления роли государства в экономике, приватизации, перехода к рыночному механизму. В России началась драма верхушечного строительства капитализма, что в условиях нестабильности в государстве и обществе (и главное — неподготовленности населения, исповедовавшего ценности, далекие от «фаустовского комплекса» и того, что на Западе называют «протестантской этикой») обусловило жестокие общественные конвульсии.
Концептуализация происходящего в России стала крупной задачей для западных общественно-исторических теоретиков.
Уже в 1990 г. С. Лукес сделал заключение: «Отныне мы должны исходить из того, что будущее социализма, если у него еще есть будущее, лежит в рамках капитализма» [283]. Мир снова, как 40 лет назад, стал казаться универсальным и представлялся в виде пирамиды с Западом на вершине. Ф. Фукуяма объявил о конце истории, так как даже Россия уже не видела альтернативы либеральному капитализму. Единый мир, универсальные ценности, идейная и материальная взаимозависимость снова рассматривались как главные характеристики мира, в котором Запад выиграл крупнейшее в XX в. состязание. Вследствие этого противопоставление России Западу стало бессмысленным, по крайней мере, на одно поколение. Дело не только в крахе Организации Варшавского договора и СССР. Еще в 80-е гг. Запад ощутил новый подъем — экономический, идейный, моральный, а СССР явно отставал, привлекательность его общественной модели ослабевала, в его будущность перестали верить даже «столпы» коммунизма из Политбюро ЦК КПСС.
Вместе с тем новые индустриальные страны Азии сделали свой экономический рывок на сугубо капиталистических основах, а такие идеологи, как П. Кеннеди, указали на возможность своего рода присоединения к лидерству Запада претендентов, подобных России, при условии, что они не увязнут в идеологических спорах и мобилизуют возможности свободного предпринимательства [257]. Рейганистская Америка и тэтчеристская Британия стали лицом Запада, новый свободный капитализм — его знаменем. Неолиберализм Б. Клинтона, денационализация экономики в странах от Франции до Скандинавии как бы оживили «фаустианскую» силу Запада, ослабили его социал-демократические «путы». Ряд теоретиков, например Дж. Коулмен, призывали посредством освобождения рынка дать западному обществу новую энергию, остановить сибаритский регресс, оживить социальные процессы; тогда Запад получит более надежный шанс на лидерство в следующем тысячелетии [168]. Россию как бы приглашали в это новое свободнее капиталистическое предприятие, а неофиты «смелого западничества», забыв об уроках отечественной истории, о неимоверных трудностях и тяготах присоединения к Западу, характеризующих русскую историю со времен Петра I, в 1991 г. бросились «на Запад», стремительно меняя прежние формы общественной и экономической жизни страны.
Победа Запада и поворот России в его фарватер привели западных теоретиков к четвертой интерпретации, названной американскими социологами Э. Тирьякьяном и Дж. Александером неомодернизмом. Запад сделал вывод: «…поскольку возвращение к жизни свободного рынка и демократии произошло в общемировом масштабе, и демократия, и рынок категорически являются абстрактными и всеобщими идеями, а универсализм снова стал живительным источником социальной теории» [241]. О рынке, горячо обличавшемся 20 лет назад, стали говорить как об орудии прогресса, объединительной мировой силе, рациональном инструменте оформления отношений Запада с восточными и прочими соседями [321]; как 50, 100 и 300 лет назад, мир стал понятным, а его части соподчиненными:, локомотив Запада тащит гигантский поезд, он его движущая сила, а среди вагонов затерялся уменьшившийся в размерах вагон с надписью «Россия». Это право сильного на руководство стало представляться как вызволение духа свободы, демократии и справедливости [342]. Рынок стал олицетворением человечности, а переход России от самостоятельной попытки модернизации к подчиненному положению «ученика Запада» — свидетельством триумфа универсальных (т. е. западных) ценностей.
Несомненно, с таким выводом никогда бы не согласились политологи и экономисты 60-х гг., когда на Западе царил другой архетип. Но в атмосфере победы неолибералов-рыночников в рейганистско-тэтчеровском мире лучшие умы России привычно поверили в «последнее слово», как до них верили в деятелей Просвещения, в Фурье, Прудона, Бланки, анархизм, марксизм, ницшеанство.
В 1989–1991 гг. это привело к существеннейшим результатам в системе Россия — Запад. Россия уже не противостояла Западу, а постаралась встать по одну сторону с ним. Казалось, трудность представляли лишь всегдашние обстоятельства российской истории и географии.
Последовавшие попытки реформирования в России многие на Западе оценили скептически, отметив «упрощенчество» Дж. Сакса, консультанта по реформам при российском правительстве, и то, что «новый монетаристский модернизм игнорирует жизненные потребности в социальной солидарности», не говоря уже об исторических особенностях России. «Такие институциональные структуры, как демократия, закон и рынок функционально необходимы в определенных случаях… однако они не являются исторически неизбежными или линейно достигаемыми результатами, равно как и панацеей для решения внеэкономических проблем» [342]. Неомодернисты отметили, что формирование рынка, государства, закона или науки зависит, так сказать, от идеалистических представлений, стратегической позиции, истории, солидарности определенных социальных групп.