Запад и Россия. История цивилизаций
Влиятельные в 1920-е гг. евразийцы полагали, что проблема выбора между Западом и Востоком встала перед Россией еще до того, как Запад стал мировым лидером. Эта проблема появилась в XIII в., когда перед русскими князьями возникла угроза с двух сторон. Так, князь Александр Невский, по мнению евразийцев, совершенно правомочно предпочел Восток Западу: «Александр увидел в монголах дружественную силу в культурном смысле, силу, которая помогла ему сохранить и консолидировать русскую культуру, сохранить ее идентичность от латинского Запада» [105].
Логически развивая это направление, историки-евразийцы полагают, что именно монгольское нашествие спасло Русь от превращения в колонию Запада: «Татары защитили Россию от Европы» [40]. Объективно отдаляясь от Запада, Русь получила благодаря свободе религиозного исповедания твердые основания для самостоятельного национального становления и самоидентификации даже при монголах. Последние оказали влияние не только на формирование особого характера восточных славян, но и на специфику их государства; особенно ощутимо сказалось двухсотлетнее знакомство с опытом монголов в собирании ясака (налога) и рекрутировании воинов. Русские (возможно, интуитивно имитируя монголов) подчинили бояр царю, а крестьян — помещикам. В то же время у Руси появились иные географические горизонты: русская торговля открыла пути на Восток, что еще более отдалило Россию от Западной Европы. Кроме того, монголы разрушили крупные города Руси, и восточноевропейские славяне лишились живительного опыта внутригородского общения, в силу чего нация начала формироваться в условиях, очень отличных от западноевропейских (базирующихся на городах).
Западная волна
В истории отношений России и Запада на протяжении тысячелетнего существования русского государства отчетливо проявились две противоположные тенденции: первая — тенденция открытости Западу, сближения с ним, осознанное и неосознанное движение к тому, что сейчас называют единым европейским пространством. Она преобладала на протяжении двух больших исторических периодов: во времена Киевской Руси и при правлении династии Романовых, и пережила своего рода ренессанс на рубеже 1980—1990-х гг. Вторая тенденция — центробежная по отношению к Западной Европе — стремление отгородиться стеной, создать самодовлеющий мир, оборотиться к Степи и Сибири, к необозримым просторам, раскинувшимся до Тихого океана, Амура, Тянь-Шаня и Гиндукуша. Эта тенденция, первоначально генерированная монгольским нашествием, сохранилась и в эпоху собирания русских земель, в века Третьего Рима, Смутного времени, а затем и в семидесятилетний период советской истории.
В то время, когда западные каравеллы, преодолевая океаны, обогнув Африку, открыли Америку, происходит восстановление русского государства после монгольской неволи. Это возрождение характеризуют три черты.
Во-первых, объединителем русских земель среди двух претендентов, Московской и Литовской Руси, становится Москва. Раскинувшееся от Балтийского до Черного моря государство литовских князей, в котором славяне составляли не менее двух третей населения, долгое время сохраняло шанс превратиться в ядро этнической общности. Литва совершила свою объединительную работу в период монгольской зависимости Московии в XIV в. Часть литовских князей приняла православное христианство от славян, но в то же время литовско-славянское княжество было гораздо более приближено к западным нравам, обычаям, порядкам и ценностям: в Литовской Руси распространялось Магдебургское право для городов, были установлены связи с Ганзейским союзом, т. е. канал общения с Западом был открыт. Однако шанс создать Русь, изначально более близкую Западу, был перечеркнут выбором литовской верхушки: в 1385 г. по Кревской унии литовский князь Ягайло взошел на польский престол, и в последующие десятилетия начался процесс полонизации и католизации русских жителей Литовской Руси, растянувшийся на столетия. В результате этого освобождающаяся от ордынского ига Москва стала единственным центром тяготения для русских на пространстве Великой, Малой и Белой Руси.
В Литовской Руси вместо потенциального расцвета русской культуры постепенно происходит потеря ею своих позиций, довольно резкое сужение самого языкового пространства, приведшее к тому, что в 1697 г. для этих территорий, где проживало преимущественно русское население, «польский язык был признан языком государственным, а русский был изгнан из официальных актов» [85]. Литовско-русская государственность неуклонно переходила в польско-литовскую, а затем в польскую государственность. Московская Русь, даже корчась под Ордой, сумела подготовить культурный расцвет XV–XVI вв., а Литовская Русь вскоре исчезла как историческое явление — она не стала воротами Запада, полем его сближения с Русью.
Во-вторых, осуществился синтез славянского и монгольского элементов. Взаимоотношения Москвы и Сарая, Руси и Орды никогда не были простыми. Русские чувствовали гнет и унижение, страдали от неволи. Но в то же время князья ездили в Орду, служили ей, участвовали вместе со своими отрядами в монгольских походах, приглашали монголов, роднились с ними, делили с ними опыт. В некотором смысле (и в определенных кругах) Восток был популярен. Татарские нукеры и батыры вызывали восхищение, многих татарских мурз встречали в Москве самым благожелательным образом. Доля симпатии к стороне, откуда везли шелк, каменья, диковины и многое, ставшее понятным и привлекательным, осталась в княжеской верхушке вплоть до Петра и даже позже. В конце концов именно в Сарае два века располагалась столица России, сюда за ярлыком на княжение приезжали русские князья и здесь же они искали помощь, пытаясь ослабить давление со стороны Запада. Причисленный в 1547 г. к лику святых Александр Невский, борясь с германскими меченосцами, ощущал монгольскую поддержку. Все это придало Московской Руси в отличие от Литовской Руси (и, разумеется, более приближенных к Западу стран) особый культурно-цивилизационный колорит. Он сказывался в военном строительстве, в изменении нравов, в некотором принижении роли женщин по сравнению с их ролью в Киевской Руси, в новом оттенке «новоазиатского» стоицизма, фатализма, упорства, твердости и в сохранении связей с заманчивым Востоком, чего не было у большинства европейских стран.
В-третьих, возродившееся русское государство отразило геополитические изменения в Восточной Европе. В 1453 г. погас светоч Византии. Православные государства Балканского полуострова на полтысячелетия попали в зависимость от османов, устремившихся к Вене. С Запада папские посланцы настойчиво предлагали подчиниться Ватикану. Психологически русская элита — княжеское окружение и столпы церкви ощутили чувство одиночества, затерянности, окруженности враждебными силами. Именно тогда провозглашается: «Два Рима падеша, третий — Москва, а четвертому не бывать». Здесь слышна выстраданная патетика окруженной страны, на которую с юга наступают из Крыма татары, с запада — поляки, а на востоке еще сильны Казанское и Астраханское княжества.
Этот элемент ниспосланной Богом миссии — быть в окружении и нести праведную идею — навсегда, видимо, остался в русском менталитете. Теперь (и в наши дни) обыденное сознание русских с готовностью воспринимает тот или иной род мессианизма, неся то православие, то коммунизм, то «новое политическое мышление для нашей страны и всего мира». В тех далеких конкретных условиях, требовавших выстоять перед напором вздыбившегося Запада, мессианизм работал на самосохранение, на веру в себя, на выполнение заветов предков — выстоять.
Вдали — подъем Запада
В период неожиданного подъема Запада раздробленная Россия восстанавливала силы после монгольского нашествия. Безбрежные леса и степи не способствовали ни близкому общению, ни объединенному общежитию с такими их производными, как терпимость и конституция. Британский историк Дж. Кларк пишет о России XVI в. как о не европейской и не азиатской по характеру, но заключающей в себе оба элемента и нечто свое, оригинальное. Россия была «христианской, но ее христианство пришло из Византии, а не из Рима… Не только латинский язык, даже греческий язык не стали частью русской культуры. Император взял себе титул царя, самое отдаленное эхо имени Цезаря, но его монархия была восточного типа. Она была ближе к монголам, чем к бурбонам» [299]. Долгое время Русь была малоинтересна западной цивилизации; она представляла интерес для морских держав как объект торговой эксплуатации, а для континентальных соседей — как объект грядущих завоеваний.