Запад и Россия. История цивилизаций
Так, американский политолог Ч. Уайс обвинил Запад в нежелании помочь молодой российской демократии. В 1948–1952 гг., когда США были серьезно настроены на спасение демократии в Западной Европе, они пожертвовали ей 2 % своего валового национального продукта, а Россия получила 0,005 % американского ВНП. Бывший сторонник российского президента П. Реддэвей теперь обвиняет Запад в его ориентации на российское руководство, искаженно понимающее принципы демократии и рыночной экономики. Но ярче других, пожалуй, выступил довольно хорошо известный в России (не в последнюю очередь благодаря написанной им биографии Н.И. Бухарина) С. Коэн, указавший на слабое знание Западом российских реалий, на его безоглядное, если не преступное, пособничество процессам, превратившим реформирование в России в синоним деградации, мучений и регресса, в символ подлинной демодернизации. Слабый росток российского прогресса не мог пробиться к жизни, поскольку наиболее умудренные политики Запада ориентировались на силы, которые в своем эгоизме (или самоослеплении, доктринерстве) уничтожили не только росток демократии, но и его почву.
Третья. Особую позицию занимают соперники реформаторов по реформаторству. Здесь разброс мнений достаточно велик — одни полагают, что нужно было действовать быстрее, другие — медленнее, третьи — не там, но все они едины в том, что действовать следовало не так. Пожалуй, исторические обстоятельства уже не сложатся столь благоприятным для реформаторов образом, как в первом общенациональном эксперименте 1992 г., но это лишь активизирует критиков. Отметим четыре типа критики реформаторской практики со стороны тех, кто еще не поставил свой эксперимент.
1. Первопроходцам-реформаторам не дали осуществить свою програлшу. Гайдара «заземлили» уже через несколько месяцев после начала эксперимента, и компромиссы с косными силами погубили здравую идею. Раскрепощенному рынку предпочли «трубу», и всю экономику стали строить вокруг сырьевого экспорта. Капитализм, задушенный налогами, нестабильностью, разрывом общесоюзных хозяйственных связей, местничеством властей, оказался скованным банками в столице и административным произволом на местах. Кроме того, сказалась экономическая безграмотность и воздействие организованных криминальных структур при бездействии или попустительстве правовых структур государства.
2. Во всем виновата «скоростная» приватизация, которая привела к руководству страной не подлинных (по психологии и способностям) хозяев, а вульгарных временщиков, разбазаривших народное добро, переведших капиталы в надежные иностранные банки. Они никогда не верили в стабильный капитализм на российской земле, их жизненные планы с самого начала были связаны с Желанием воспользоваться неожиданно представившейся возможностью фантастически разбогатеть. «Нехозяева» погубили российскую экономику, а нуждалась страна в долговременном сотрудничестве, в чувстве ответственности, в аккумулировании капиталов, т. е. во всем том, чего у «новых русских» не было.
3. Капитализму монетаристского толка следовало противопоставить государственный капитализм «реального сектора», а не начинать путь с последнего (монетаристского) этапа в духе М. Фридмана, кстати, предупреждавшего в статье «Четыре шага к свободе» о невозможности применения предложенного им подхода к российской экономике. Чтобы предотвратить кризис реформ, нужно было любыми способами спасти наследие 30— 80-х гг., дать простор не приватизаторам, а рачительным хозяевам; не допускать всемогущества банков и, самое главное, используя тарифы, ограждающие национальную экономику, не позволять сельскохозяйственному импорту погубить национальное сельское хозяйство, а промышленности погубить целые отрасли национальной индустрии. Россию нельзя превращать в сырьевого экспортера — только при этом условии реформы, капитализм стали бы приемлемыми в России.
4. В осуществлении российских реформ принимали участие множество сменяющих друг друга групп людей — от Е. Гайдара до С. Киреенко. Это были представители различных регионов, наследники самых разнообразных традиций и подходов — от теоретиков до стопроцентных практиков, от западников до тех, кто имел исключительно отечественный опыт, от жестких экспериментаторов до прекраснодушных гуманитариев, от охотников за результатами до фаталистов.
Проведение реформ в России можно сравнить со строительством дома, когда нет одного архитектора, а состав строительных бригад за семь лет строительства многократно сменился, причем у строителей нет никакого плана, а все их соображения базируются на личных предпочтениях и отрывочных знаниях (про корыстных строителей говорить не будем), расходясь даже в вопросе о том, из чего строить и нужен ли ватерпас. При таком подходе не может быть и речи о единстве архитектурного стиля, о «золотом сечении», о гармонии. Даже при благоприятных внешних обстоятельствах гигантская импровизация на костях народа не могла дать успешных результатов.
Четвертая точка зрения на причину краха реформ исходит из более общего положения: Россия нереформируема в принципе, она не созрела, не пережила такие исторические эпохи, как Ренессанс, Реформация и Просвещение, и вместе с тем не сумела выработать антрепренерского искусства, как восточноазиатские купцы с их конфуцианским законопослушанием. В 1929–1965 гг. Советская Россия предприняла попытку насильственной модернизации, но ни один народ не может бесконечно жить в состоянии мобилизации. Именно усталостью народа объясняется антииндустриализм 90-х гг., фаталистическое отношение к распаду государства, гибели половины промышленности, к выпадению страны из списка первостепенных держав.
В XX в. главным экзаменом для России, в ходе которого проверялась ее способность самостоятельного капиталистического развития, была Первая мировая война, доказавшая ее органическую незрелость. Через 70 лет Россия исчерпала свой ресурс, не сумела создать культ трудовой этики, не породила класса предпринимателей, не создала одинаково мыслящего класса хозяев своей страны. Будучи коллективистским обществом, Россия ринулась туда, где требуются честный индивидуализм и накопление, и потерпела неудачу — погубила половину созданного прежде, потеряла систему образования, не сумела отстоять и собственные традиционные ценности. И едва ли найдет в себе силы для еще одной мобилизации, а следовательно, войдет в ряд второразрядных экономик. Падут культура, вера, жизненный потенциал.
В каждом из приведенных выше объяснений, вскрывающих разные аспекты сложного явления, есть доля истины. Но, с нашей точки зрения, ни одно из них не касается сути проблемы.
Во-первых, тезис о коммунистическом саботаже неглубок. Анализируя ситуацию 1991–1998 гг. невозможно обнаружить планомерного партийного сопротивления, подготовленного КПРФ и менее крупными коммунистическими организациями. (Демократы дорого дали бы, выявив такого прощающего их «козла отпущения».) Коммунисты не разделяли порыва реформаторов, не сочувствовали неудачам, но они делали это как часть народа, подвергшегося суровому испытанию, а не как подпольная организация саботажников. Разброд в коммунистических рядах в тяжелые для них 1992–1998 гг., низкий (относительно) авторитет вождей, неконструктивность и излишняя эмоциональность критики правительства и президента не позволили этой оппозиционной силе достичь даже очевидно возможного — выиграть президентские выборы в 1996 г. в условиях очевидного ухудшения условий жизни народа. Одной из главных установок левых было спасение национальной экономики; неправомерно считать эту установку лютым лицемерием партии, сознательно подрывающей экономику страны. Более того, «красные директора» приложили немало усилий по исправлению ошибок «младо-реформаторов». Если коммунисты и оказали сопротивление реформам, то не как бунтующая политическая сила, а как выразители традиционного сознания, органически присущего нашему обществу. При всем желании Ельцин не смог указать, какие именно реформы он не сумел провести из-за сопротивления коммунистов.