Запад и Россия. История цивилизаций
Первое. Не в природе суверенных государств отдавать свою безопасность в чужие руки. Сверхмощь одной страны в конечном счете катализирует опасения окружения. Дружественность сегодня не гарантирует дуужественность завтра. Свободные страны стараются гарантировать свое будущее не публично выраженными намерениями, а оценивая потенциал разрушительных действий. Намерения меняются, потенциал остается.
Второе. Решимость населения США платить цену (материальную, людскую) может ослабеть. Как считает Т. Дибель, «глобальная роль требует расходования чрезвычайно большого объема ресурсов, большого оптимизма и активизма… Обычно американцы чувствуют себя неуютно наедине с идеей, что их страна пользуется своим весом на всех земных просторах и просто укрепляя свою безопасность» [180]. Собственно, Корея и Вьетнам, Сомали уже показали, что народ США приемлет лишь ограниченную плату за всемогущество. Мир видел, как быстро ушли американцы при Клинтоне из Сомали, встретившись с людскими потерями. Синдром Вьетнама так и не был «похоронен в песках Персидского залива» (слова Дж. Буша). Есть цена, платить которую американский гражданин и налогоплательщик не готов даже ради глобального доминирования. Времена, когда жертвы (почти любые) воспринимались оправданными, ушли. По окончании холодной войны наметилось желание многих американцев перенести фокус национальных усилий с далекой заграницы на улучшение условий жизни внутри страны. Уже осенью 1991 г. 74 % американцев высказались за такое «возвращение домой» [365].
Есть все основания полагать, что в XXI в. границы прямых интересов США будут размыты еще больше даже по сравнению с непосредственно последовавшим за холодной войной периодом. Можно услышать голоса, вопрошающие, готова ли Америка воевать за румынские границы? За независимость Тайваня? За статус-кво в Кашмире, в Тибете, на межафриканских границах, из-за острова Спратли и Сенкаку, споров в Центральной Азии? Пошлют ли США авианосные соединения в Тайваньский пролив во время следующих выборов на Тайване? Есть все основания усомниться в этом. И Китай становится мощнее, и средний американец меньше беспокоится о китайском острове. «Невероятно, — пишет исследователь К. Лейн, — чтобы США сумели укрепить доверие к гарантиям безопасности (если таковые будут даны) в отношении таких стран, как Украина, балтийские страны и даже Тайвань, — каждое из которых может оказаться в зоне угрозы ядерного соперника» [274]. Американский налогоплательщик вовсе не видит смысла в тотальном, глобальном сдерживании статус-кво, и он не готов на материальные жертвы, о чем лучше всего свидетельствует подъем неоизоляционизма в 90-е гг.
При этом заметим, что один раз не выполненное обязательство способно подорвать веру в общую надежность лидера, а тогда суверенные страны пойдут своим путем.
Баланс сил вместо мирового доминирования
Никакая сила не может сделать мировое сдерживание вечным, более того — долговременным. Все прежние гегемонии встречали противодействие, в этом отношении исторический опыт достаточно убедителен. Если мировая история дает основания для проведения аналогий, то все тот же спор неизбежен в американском будущем: что лучше — платить постоянно растущую цену за глобальное преобладание или сформировать менее дорогостоящий и более надежный баланс сил в мире?
Внутри США все громче слышны голоса, утверждающие, что в послевоенном мире «можно представить себе очень немного конфликтов, которые подвергают опасности подлинно жизненно важные интересы США» [243]. Односторонность подкосит ресурсы любой страны, даже такой богатой, как США. Ч. Мейнс убеждает, что «без признания ограничений в своих обещаниях и в реализации своей гегемонии Вашингтон доведет страну до банкротства и вызовет народное восстание против бремени Америки в мире» [292]. Такие осторожные стратеги, как С. Хантингтон, опасаются «одиночного плавания», их предпочтительная схема — устойчивый баланс сил в мире [236].
Вперед выходят сторонники построения баланса сил, Без формирования такого баланса Америка будет вынуждена решать задачи, которые ее обескровят. Американские цели должны быть ограниченными; Америка должна «выработать новую концепцию своего места на Западе, своего отношения к прежнему ленинистскому и третьему миру» [248]. Во время последней президентской кампании 1996 г. против одностороннего активизма выступали республиканские претенденты — сенатор Фил Трем, Пэт Бьюкенен, Стив Форбс. Американская внешняя помощь опустилась до уровня 17 млрд долл. — примерно 1 % федерального бюджета.
Р. Стил рекомендует Америке уйти в свое полушарие, укрепить свои позиции на океанских рубежах и действовать по примеру британской «блестящей изоляции» прошлого века. Страна должна залечить внутренние раны, примирить классы, расы, полы.
«Если Америка не желает истощить себя в ходе реализации грандиозных амбиций, она должна восстановить чувство достижимого. Именно в чувстве реализма Соединенные Штаты нуждаются более всего. Нужно отставить политику военного контроля в глобальных масштабах, возвратить региональные проблемы лидерам регионов, отказаться от дорогостоящей зависимости от нефти Персидского залива и приложить все силы для повышения глобальной конкурентоспособности» [353].
Итак, односторонние действия или коалиционная стратегия, единоличное доминирование или поиски баланса сил? Первый подход пока господствует в американском истеблишменте; здесь усиливается страх в отношении возможных последствий ухода, лишения контроля над ключевыми регионами. Логика здесь одна: следует контролировать те страны, которые потенциально способны стать в оппозицию. Претендент республиканцев на пост президента сенатор Доул, выступая с заглавной внешнеполитической речью в Никсоновском центре мира и свободы, обязался поддерживать курс «великой стратегии, последовавшей за 1941 годом», контролировать Европу, тихоокеанское побережье, Персидский залив, обеспечить «свободу морей и торговли». При этом США будут еще более свободны от международных организаций: «С Бобом Доулом в Белом доме ни один американец не будет получать приказы от фельдмаршала Бутроса Бутроса-Гали».
Американский односторонний подход к миру виден и в расширении деятельности миссионеров — епископальной, унитарной, методистской церквей. Одна лишь относительно небольшая Церковь нового ковенанта из беднейшего штата Луизиана открыла в России более пятидесяти церквей [388]. Мощь американского интернационализма покоится на согласии американцев проводить активную внешнюю политику — это главная константа Америки второй половины века. В 1947 г. 68 % американцев поддержали активную роль США в мире; никогда на протяжении последовавших лет доля «активно настроенных» американцев не опускалась ниже 65 %.
Сторонники второго подхода убедительно указывают, что «риск конфликта и возможная уязвимость собственно американской территории по отношению к нападению извне проистекает непосредственно из заокеанских обязательств, диктуемых расширительным определением американских интересов» [274]. Пусть «протовеликие» державы балансируют между собой, Соединенные Штаты смогут закрепить этот баланс — более надежный, чем гегемония, путь защиты американских интересов.
Пусть другие страны расходуют свои ресурсы. США снимут с себя колоссальное бремя, и их внутренняя сила — а не всеобъемлющие полицейские функции — обеспечат место страны в будущем. Политолог Р. Хаас полагает, что Соединенные Штаты могут играть роль «мирового шерифа, но у них всегда за спиной должна стоять группа помощников» [220].
Почему США должны расходовать собственные небесконечные ресурсы для обеспечения безопасности богатых Западной Европы и Японии? Ведь «имперское перенапряжение», пишет, скажем, известный историк П. Кеннеди, «ведет лишь к трате ресурсов, превращению силы в бессилие» [269]. И наиболее весомое приращение силы Америка осуществила не в ходе участия в противостоянии (холодная война обошлась миру в бесполезно потраченные 10 трлн долл.), а в периоды отстояния от заокеанских дел — в начале Первой и Второй мировых войн, в 20-е гг. Контроль над миром — дорогостоящее предприятие. В конечном счете он может дать шанс другим, менее обремененным странам.