Запад и Россия. История цивилизаций
Уместно отметить, что помимо геополитического, у Наполеона был специфический интерес к России. Император страдал от «кротовой дыры» Запада, его камерности в сравнении с громадным миром России — Сибири. Известны его слова: «Только на Востоке возможны свершения грандиозного стиля». Еще во время египетского похода он предложил императору Павлу I выступить вместе путями Александра Македонского в Индию. С Александром I Наполеон говорил, собственно, о разделе мира. Но союз с императорской Францией не сделал Россию управляемым доменом Запада, и именно поэтому Наполеон перешел Березину.
Перед походом на Москву Наполеон изучил опыт русской кампании шведского короля Карла XII и сказал: «Я начинаю величайшее и самое сложное предприятие из всех, которые я когда либо организовывал». В прокламации, объявлявшей о войне, Наполеон пообещал: «Мы поставим преграду тлетворному влиянию, которое Россия оказывала на дела Европы в течение последних пятидесяти лет» [227].
Если прежде главным направлением западной экспансии были юг и запад, то вместе с Наполеоном Запад поневоле обратился к русскому колоссу. В определенном смысле «открытие России», соприкосновение с ее глубинами многих тысяч участников «великой армии» было одним из важнейших результатов Французской революции и наполеоновского насильственного объединения Европы.
Наполеон, вторгшись в Россию, полагал, что будет сражаться только с русской армией, о которой он был невысокого мнения. Но армию французов встретил русский народ, который офицеры Наполеона характеризовали как «смиренный, исполненный предрассудков, жестокий и склонный к сочувствию». Наполеон не мог себе представить, что порабощенное крестьянство выступит первым защитником Отечества. Но обращение императора Александра I к народу, которое было прочитано во всех церквях и получило всеобщий отклик, подвигло всю нацию (девять десятых которой находилось в персональной зависимости от господ) выступить «против Молоха (писал Александр) и легионов его рабов. Давайте вышвырнем эту саранчу, неся Крест в наших сердцах и сталь в наших руках!» Об этом обращении граф Сепор, адъютант Наполеона, писал: «Они убедили крестьян, что мы представляем собой легионы дьяволов под командованием Антихриста… Мы продвигались и думали, что эти инсинуации потеряют свою силу по мере нашего продвижения. Но дворяне отступали в глубину своей страны вместе со своими рабами, словно на них двигалась смертоносная чума, жертвуя богатствами, домами, всем, что могло иметь пользу для нас. Они создавали между собой и нами голод, огонь и пустыню» [337].
Наполеон не последовал советам приближенных провозгласить освобождение крепостных, что могло вызвать в России социальный взрыв. Позднее (в 1813 г.) он объяснял германским князьям: «Я полагал, что вооружить рабов означало бы приговорить страну к страшным страданиям. Я не мог об этом даже думать». Возможно, Наполеон опасался превратить войну в революцию и тем самым создать хаос в собственном тылу, лишиться жизненно важных линий коммуникаций.
Итак, осенью 1812 г. впервые человек прометеевской культуры был близок к тому, чтобы получить ключи от русской истории, покорить гордую наследницу Византии: Наполеон во главе общеевропейской армии преодолел спасительное для русских бездорожье и после ожесточенного Бородинского сражения занял Москву. Этот западный титан вглядывался во мрак российской пустыни, размышляя над пустотой оставленной русскими Москвы, наблюдая за пожаром огромного города. Александру I он писал: «Как можно допустить разрушение одного из прекраснейших городов на Земле, плода трудов столетий?» [311]. Наполеон ждал ответа пять недель, прежде чем дал своим войскам покинуть Москву и взорвать Кремль. Однако беспечность маршала Э. Мортъе спасла Кремль — Запад не разрушил своего самого выдающегося творения на Востоке.
Свой знаменитый двадцать девятый бюллетень (3 декабря 1812 г.), с феноменальной беспечностью возвещавший миру об исчезновении полумиллионной великой армии, Наполеон заключил словами: «Здоровье его величества никогда не было лучше» [247]. Ни один русский вождь никогда бы не посмел так рационализировать национальную трагедию немыслимых масштабов. В этом смысле Восток и Запад разделяло нечто фундаментальное. Весной 1813 г., обращаясь к армии, в которой французов было едва ли больше, чем немцев, итальянцев и поляков, он воззвал к «европейскому национализму» как щиту от «варварства русских». «В прошлой кампании русские не нашли иного оружия против наших армий, кроме как обращения к варварским методам, практиковавшимся их варварскими предками: армии татар сжигали поля и самою святую Москву! Сегодня они пришли к нашим домам, чтобы вызвать восстание, анархию, гражданскую войну и убийства… Они хотят вызвать моральный пожар на территории от Вислы до Рейна, чтобы в соответствии с обычаями своего деспотического правительства создать пустыню между собой и нами. Безумцы! Плохо же они знают немцев и их лояльность по отношению к своим суверенам, их скромность, их любовь к порядку, их здравый смысл! Как мало они знают о силе и мужестве французов!.. Мы отбросим этих татар в отвратительные места, которые они никогда не должны покидать» [227].
В 1814 г. Наполеон предупреждал, что русские (после грабежа) сожгут Париж. Так Запад создал клише «варварских азиатских орд россиян», посягающих на законопослушную Европу, на европейскую цивилизацию (хотя Александр I спас французскую столицу от мщения пруссаков, ведь в конце марта 1814 г. именно от него зависела судьба Парижа и Франции). Этот миф оказался живучим.
Россия выстояла в битве с объединенными силами почти всего Запада. Великая армия потеряла в России не менее 270 тыс. человек убитыми [260]. Москва, эта, по словам Наполеона, «азиатская столица большого царства с ее бесчисленными церквями в форме китайских пагод», оказала на прометеевского героя Запада неизгладимое впечатление. Два мира вошли в тесное соприкосновение, и совокупной мощи Запада оказалось недостаточно, чтобы подчинить Россию. Со времен Петра Россия прошла огромный путь, и ее сил хватило не только на то, чтобы защитить себя, но и на то, чтобы освободить Европу. Российский ученик оказался достойным нескольких поколений западных учителей.
И все же, ценой огромных жертв ускорив свое развитие, Россия была способна состязаться с Западом лишь в нескольких избранных областях. Движение по всему фронту пока не могло дать надежных результатов.
Обобщая «дворянский» период российских отношений с Западом, Дж. Биллингтон писал: «При Екатерине и Александре Россия придвинулась ближе к Европе физически и в духовном смысле, но она так и не обзавелась долей в политическом и институциональном развитии Запада. Русские города были перестроены по неоклассической модели, но русская мысль оставалась не тронутой классическими формами и дисциплиной… Неясные надежды уступили место страху, как бы Россия не подорвала свою национальную политическую систему» [137]. Эти страхи русского правительства проявились в отзыве студентов из западных школ, закрытии границ и (как кульминация) в борьбе с прозападническими идеалами.
Иллюзия равенства с Западом
Второй (после петровского) период сближения России и Запада наступил после триумфального вступления русских войск в Париж в 1814 г. Это было третье на протяжении 50 лет вторжение России в страны, лежащие за ее западными пределами: в 1761 г. русские войска взяли Берлин, в 1796 г. Суворов освободил от французов Северную Италию. Во всей истории российско-западных отношений 1814 г. был высшей точкой влияния России. Собственно тогда в мире были две сверхдержавы: Россия и Британия, прочие страны отошли на второй план. Более того: чтобы сбалансировать российское влияние в Европе, Британии пришлось войти в — своего рода тайный союз с Францией и Австрией. В конечном счете британский министр иностранных дел Р. Каслри стал использовать Австрию как своего рода дамбу против распространения влияния России в Центральной Европе и на Балканах.