Запад и Россия. История цивилизаций
Период страхов и «запретов», период сближения с Римом закончился с восшествием на престол в 1801 г. императора Александра I, выросшего в атмосфере западного влияния. После посещения в мае 1802 г. второго в стране (германоязычного) Дерпт-ского университета двадцатитрехлетний император принял решение расширить университетское образование в России и открыть четыре новых университета. В 1803 г. в Вильнюсе был открыт третий (польскоязычный) университет, в 1804 г. — Казанский, в 1805 г. — Харьковский, и только в 1819 г. — Петербургский. Дорога на Запад довольно резко расширилась. Своему друту — адмиралу П.А. Чичагову Александр I писал:
«Можно ли исправить положение в нашей стране, находящейся еще так далеко позади? Я хотел бы получить помощь от талантливых иностранцев, иначе и без того незначительное число умелых людей уменьшится еще более.
Что бы делал Петр I, не имей он в своем распоряжении иностранцев? В то же время я чувствую, что это зло, но зло меньшее из двух, поскольку мы сможем выиграть время до того, как у нас появятся свои мастера во всех необходимых сферах» [118].
Казалось, что в Зимнем дворце стали ощущать изменчивость мира, доказанную Французской революцией. Народы можно переделывать, и делать это нужно скорее. Фаворит царя М.М. Сперанский, женатый на англичанке, поклонник английского философа И. Бентама, по указу императора готовит проект закона об образовании в России представительной, западной формы правления.
Встреча императоров Александра и Наполеона в Тильзите, неожиданный союз двух коронованных владык европейского мира усилил позиции прозападной партии в Петербурге. Сперанский был сторонником конституционной монархии, в которой власть императора уравновешивалась парламентом, сенат выполнял роль главного судебного органа, а парламент, созданный из представителей губерний, формировал бы исполнительную власть — ответственное правительство.
Но период либерального прожектирования закончился довольно быстро. В правящем слое России западные идеи вскоре стали ассоциироваться с ожидаемым западным натиском на Россию. Накануне битвы с Западом императору Александру была нужна объединенная, консолидированная страна, и Сперанского сместили со всех постов в марте 1812 г., а с вступлением Наполеона в пределы России сослали в Сибирь. Но идея создания свода государственных законов, проекты законодательной, административной, образовательной реформ как средство догнать Запад пережили свое время, и Сперанский не был забыт русскими. Не так много было в русской истории не проповедников «единственно верного учения», а носителей здравого смысла, разумного анализа, творческого осмысления проблем реформирования общества. Английский историк Э. Кренкшоу полагает, что Сперанский обладал качеством, «очень редким среди русских во все эпохи — не только редким, но и инстинктивно отталкивающим их: чувством меры, пониманием разницы между желаемым и возможным, верой в ценность компромисса» [175].
После изгнания Наполеона властителем дум российского общества стал историк и писатель Н.М. Карамзин, главная идея которого состояла в том, что необходимо сохранять собственные традиции и одновременно опасаться Запада, слишком часто проявляющего себя как источник русских бед. Именно в этот период формируются две главные идейные тенденции общественной жизни в России: западничество и славянофильство. Западники опираются на опыт Петра I и Екатерины II, а славянофилы черпают вдохновение в своеобразии нравов, обычаев, духовной жизни допетровской Москвы, столь блистательно представленных Карамзиным в «Истории государства Российского». Уже в «Письмах русского путешественника» (1790) Карамзин поставил вопрос о России и Западе:
«Немцы, французы и англичане были, по меньшей мере, на шесть столетий впереди России. Своей могучей рукой Петр двинул нас вперед, и всего за несколько лет мы почти приблизились к ним. Все стенания о переменах в русском характере, о потере русской моральной физиономии не имеют под собой оснований. Мы не похожи на своих бородатых предков — ну что ж, тем лучше. Внешняя и внутренняя грубость, невежество, леность, скука царили даже в высших слоях. Дорога к улучшениям открыта» [41].
Но Карамзин призывает не забывать, что Петр I строил на основаниях, созданных Иваном I и Иваном III. Страсть Петра к иностранному, по мнению Карамзина, превосходила разумные пределы:
«Петр не был способен понять, что национальный дух составляет основу мощи каждого государства, необходимый элемент ее физической мощи. Уничтожая старинные обычаи, высмеивая их, русский суверен затронул русские сердца. А способен ли униженный человек на великие дела? Одно государство может заимствовать полезные знания у другого, не заимствуя чужеродных манер» [252]. Карамзин поставил заглавный вопрос последних столетий: можно ли модернизировать свою жизнь, не вестернизируя ее?
«Некогда мы называли всех европейцев «неверными»; теперь мы зовем их братьями. Против кого Русь может стоять успешнее?.. Мы стали гражданами мира, но в некоторых отношениях перестали быть гражданами России. И вина лежит на Петре. Нет сомнения, что он был велик. Но его величие было бы выше, если бы он просветил русских, не лишая их гражданских доблестей» [42].
После войны с Наполеоном Карамзин обратился к императорской Академии наук:
«Переделав наше Отечество, Петр Великий сделал нас подобными другим европейцам. Жалобы бессмысленны. Связь между прежней и новой Россией обрезана навсегда. Мы не хотим имитировать иностранцев, но мы пишем как они, потому что мы живем как они, мы читаем их литературу; у нас тот же интеллект и вкус» [42].
Россия перед выбором
Сокрушив Австрию при Аустерлице, а Пруссию под Иеной и Ауэрштадтом, Наполеон фактически подчинил себе весь Запад, за исключением «владычицы морей» Британии. Несколько лет в мире существовала трехполюсная система: Франция владела Западной и Центральной Европой, Англия благодаря своему флоту — подходами к остальным континентам, а Россия выполняла роль своеобразного балансира — третьего мирового центра, приближаясь то к Парижу (Тильзит, 1805), то к Лондону (отказ примкнуть к континентальной блокаде британской торговли).
Эмоциональный, мистически-восприимчивый Александр I проявил воистину «глобальные» колебания. Во время встречи с корсиканским владыкой Европы в Тильзите он говорил: «Я ненавижу англичан столь же сильно, как и вы, и готов помогать вам во всех направленных против них мероприятиях» [311].
Новым в отношениях с Западом было даже не сближение России с послереволюционной Францией, а утрата связей и влияния на Пруссию и Австрию, попавших во французскую орбиту. Впервые Россия граничила с консолидированным Западом, возглавляемым яркой прометеевской личностью. На этот раз западная цивилизация соприкасалась с восточноевропейской без посредников. Новое соотношение сил и их конфигурация были уникальными, что довольно отчетливо характеризовал демографический фактор. Возрастающие людские ресурсы России, как это видно из табл. 1, превратились в фактор стратегического значения. Оставалось узнать степень стойкости и консолидации растущей России.
Таблица 1. Население основных стран Европы (в млн чел.)
Источник: Kennedy Р. The Rise and Fall of the Great Powers. L, 1988. P. 128.
Россия: угроза существованию
Трехполюсная система оказалась неустойчивой, в частности, потому, что Наполеон не соглашался на безусловную самостоятельность России. С его точки зрения, в Тильзите не было встречи равных — наследника Карла Великого и наследника византийских императоров. Наполеон выступал как несокрушимый победитель, а влияние России в Центральной Европе было вытеснено. Польша превратилась во французский протекторат, кипевший жаждой мщенья, а Царьград так и остался запретным плодом (собственно, Наполеон никогда его и не обещал). Но главное: император французов никогда не согласился бы на сосуществование равных, а Россия после Петра уже никогда не согласилась бы играть в чужую игру. В конечном счете Россия была поставлена перед выбором: стать зависимой от Франции или сохранить собственную свободу. Нетерпение и самоуверенность Наполеона сокрушили трехполюсный мир, объединив усилия России и Британии в борьбе против его посягательства на мировую гегемонию.
