Запад и Россия. История цивилизаций
Николая I по некоторым внешним признакам нередко сравнивали с Петром I: военная жилка, любовь к вооружению, страсть к военному порядку, приход к власти после внутреннего брожения и подавления восстания. Но Петр I открыл пути на Запад, в то время как Николай I постарался их закрыть. Если Петр интересовался всем практическим, то Николая привлекало все абстрактное, например произведения Гегеля он в Россию допустил легко, a-железные дороги — с трудом; его восхищали обсерватории, но не доменные печи. В своем правлении он считал ключевой опору на лояльных остзейских немцев.
Как пишет английский исследователь Э. Кренкшоу о дворянах того периода, «эти люди владели огромной и отсталой страной, стремясь при этом занять достойное место в Европе, претерпевшей огромные трансформации индустриальной революции. Они проводили значительную часть своего времени не в поисках эмпирических решений, основанных на здравом смысле, а в сравнении умозрительных записок, касающихся отвлеченных вопросов, часто с удивляющим мучительным самокопанием» [174]. В воспоминаниях члена Государственного совета Н.П. Балашова представлены вельможи, отчетливо осознающие «слабость и относительную отсталость всего в России» [280]. Российские университеты влачили жалкое существование, а дворянские умы постигали умозрительные системы самых отвлеченных западных философов. В эпоху железных дорог и пароходов министр образования князь П.А. Ливен писал царю, что задачей просвещения должно быть поддержание «горячей веры в подлинно русские консервативные принципы православия, самодержавия и народности, которые являются конечной опорой, дающей надежду на спасение, подлинный залог силы и величия Отечества» [280].
Государственная идеология
Правительству требовалась мобилизация позитивных сил и, чтобы избежать болезненного самоуничижения, были избраны «наступательные» лозунги. И хотя при Николае I российское общество молчаливо признало превосходство Запада, он официально противопоставил православие, самодержавие и народность российского государства декадентству Запада. Ревнители строгих нравов утверждали, что с Запада шли эгоизм, насилие, классовая ненависть, любовь к роскоши, моральный релятивизм. Символом построенного на таком фундаменте антизападничества стал министр народного просвещения С.С. Уваров (автор знаменитого лозунга «православие, самодержавие, народность), буквально царивший в русском образовании с 1833 по 1849 г.
Именно с целью скрыть очевидное отставание России ее государи (в данном случае Николай I) выдвигали теории, согласно которым Запад входит в полосу упадка, а в России царит социальная гармония, истинная духовная крепость (в противовес фальшивому либерализму Лондона и Парижа.)
В этот период действительно начался расцвет русской культуры, который (сознательно и бессознательно) использовался как аргумент в пользу утверждений о равенстве России и Запада в творческой сфере. Оригинальность и талант, в чем никто не отказывал восточноевропейской цивилизации, использовались как доказательство равенства западного и восточного обществ по критерию национальной эффективности. Это было преувеличением, лестным для правящих кругов России, но не соответствующим исторической истине. Можно сказать, что блестящая русская культура XIX в. как бы «анестезировала» остроту культурноцивилизационного шока от столкновения русского общества с более развитым Западом. Более того, у части официальной (и даже просвещенной) России появилась очевидная агрессия в отношении Запада. Именно при Николае I в России происходит отрицание идей Просвещения. Во главе интеллектуальной реакции становится Москва, противопоставлявшая себя Петербургу. Один из идеологов славянофильства К. Аксаков определил Петербург как «воплощение негативного в истории, которое не может создать ничего позитивного для России». В литературе после блестящего века Петербурга начинается культ Москвы, формируемый такими писателями, как Н.М. Загоскин. (Загоскин писал в 1840-е гг.: «Я изучал Москву в течение тридцати лет и могу сказать со всей убежденностью, что это не город, не столица, но целый огромный мир, целиком русский по своему характеру» [73].) Несомненно, Москва была особым миром. Но она не осознавала необходимость своего совершенствования. П.Я. Чаадаев говорил, что Москва — это город мертвых, где живая жизнь остановилась в слепом поклонении застывшим обрядам.
Именно в Москве после подавления польского восстания 1830 г. формируется мощное движение в пользу развития связей с Азией. Ранние славянофилы утверждали, что России пора подумать о гигантских азиатских просторах, где ее энергия получит более гарантированные результаты. Такие авторы, как Рафаил Зотов, начали восхвалять монгольских героев чингисхановской эпохи. В пьесе 1823 г. «Юность Ивана III» у русского царя появляется монгольский воспитатель. В 1828 г. публикуется антология монгольских поговорок. В обществе культивируется аристократическое презрение к обуржуазиванию Запада, к массовой западной прессе, «низведшей слово с трона», хотя знать говорила только по-французски.
«Мы должны овосточиться, стать больше Востоком, чем Западом» [73], — писал даже В.Г. Белинский. Разумеется, такие умы, как Белинский, не удовлетворялись примитивным обличением Запада. «Азия — это страна естественной непосредственности; Европа — это страна самосознания. Азия — страна созерцания; Европа — воли и разума» [73]. В Азии традиции и фатализм определяют социальные установления и отношения, индивидуум не имеет ценности, как и прав. Россия была изолирована от Европы, но она не могла не стремиться к ней. «Именно поэтому Петр действовал полностью в соответствии с национальным духом, приближая Россию к Европе и стараясь приглушить монгольские элементы самосознания… У Петра не оставалось времени: речь шла не о величии России в будущем, а о ее спасении в настоящем. Петр появился вовремя: четвертью века позже было бы поздно… Провидение знает, когда послать такого человека на Землю» [73]. Хотя после петровских реформ были Полтава и Бородино, но народ остался тем же, каким он был прежде. Петр не смог сделать того, что может сделать лишь Бог.
Николаевский режим: идеология самостоятельности
Уваров и другие советники убедили Николая I в необходимости интенсифицировать просвещение населения в понятной этому населению форме. Идеальным Уваров считал такое общество, где господствуют не личные достоинства и не рациональное его построение, а иерархия, когда управляют те немногие, кому доступно искусство управления. Его толстый «Журнал министерства народного образования» был своего рода заслоном от современных западных теорий.
Но не следует представлять Уварова неким мастодонтом православного изоляционизма. Субъективно своими идеями он намеревался укрепить место России в семье европейских народов; он был сторонником «здорового консерватизма» и отвергал либеральный секуляризм Французской революции. При всех своих изоляционистских схемах чрезвычайно образованный Уваров принадлежал к европейской культуре. Он переписывался с Гете, Шиллером, бароном Штейном, братьями Гумбольдтами, а в 1818 г. возглавил Российскую академию наук. В качестве министра народного просвещения (с 1833 г.) он лично никогда не демонстрировал враждебность к Западу. Единственное, в чем он был непреклонен, так это в отделении «подлинной Европы от фальшивой» (он ушел в отставку в знак протеста против подавления Николаем I европейских революций 1848 г.). Заметим, что просвещенный Уваров не следовал собственным принципам буквально. Он проповедовал православие, будучи атеистом, самодержавие — будучи либералом; проповедовал народность, хотя, как говорили, он не прочитал ни одной русской книги за свою жизнь, а писал только по-французски и по-немецки [324]. Но он хотел подчеркнуть «необходимость быть русским по духу, прежде чем стараться стать европейцем по образованию, необходимость совмещения неколебимой лояльности подчиненного с высшим образованием, с просвещением, принадлежащим всем народам и всем столетиям» [324].