Запад и Россия. История цивилизаций
Помимо Уварова следовать не интернациональной науке, не правам личности, а «народности» и «православию» призывали Николай Греч — протестант, чьи предки появились в России с временщиком Бироном; Фаддей Булгарин — католик, поляк, сражавшийся против русских войск в составе наполеоновских легионов; Осип Сенковский («барон Брамбеусс») — поляк, специализировавшийся в востоковедении. Конечно, не могли такие адепты государственной идеи сформировать некий «народно-западный» менталитет, патриотическое сознание.
В России после 1825 г. осуществлялась переориентация с французского просвещения на германскую упорядоченность и регламентацию. Женатый на прусской принцессе, Николай I был близок своим прусским родственникам — королям Фридриху-Вильгельму III и Фридриху-Вильгельму IV. Огорченный современник заметил: «Немцы завоевали Россию в то самое время, когда должен был завершиться процесс их собственного завоевания русскими. Случилось то же, что произошло в Китае с монголами, в Италии с варварами, в Греции с римлянами» [324]. Правящим слоем России немецкий романтизм и немецкая дисциплина были противопоставлены раскрепощенной энергии британцев и галлов.
Но действие рождает противодействие. Московский университет становится серьезным источником знаний; здесь преподавали М.Г. Павлов и Н.И. Надеждин, появились Т.Н. Грановский, Н.В. Станкевич, А.И. Герцен, В.Г. Белинский, К.С. Аксаков, М.А. Бакунин, М.Н. Катков — таланты, безусловно, европейского масштаба. Они считали главным событием русской истории петровское приобщение к Европе.
Петр, по словам Герцена, «…воплотил в своей персоне Европу, он поставил перед собой задачу европеизации России. У Германии был свой Петр, равно колоссальный и мощный. Германским Петром была Рефэрмация… Появление Петра было столь же необходимым, как и появление Лютера. Несомненно, Россия должна была двинуться вперед, она уже сделала первые шаги при Годунове, но у этого движения не было центра и ускоряющей силы. Петр создал и то и другое» [23].
Разумеется, Герцен отметил и кричащее противоречие:
Петр «…копировал шведские и германские своды законов, все, что можно было позаимствовать у свободной муниципальной Голландии в страну крестьянских общин и автократии. Но нечто неписаное, что ограничивало власти морально, инстинктивное признание власти индивидуума, право мыслить, право на истину не могло быть просто перенесено. Среди нас рабство росло вместе с образованием, государство росло и укреплялось, но отдельная личность не расширяла свои права; более того, чем сильнее становилось государство, тем слабее становилась отдельная личность» [23].
Чаадаев и его письма
Петр Яковлевич Чаадаев со страстью и талантом взялся за обоснование тезиса «ex occidente lux» — необходимости для России сближения с Западом. Во французском походе русской армии 18-летний Чаадаев открыл для себя Западную Европу. Выйдя в отставку, он поселился в Швейцарии и стал обозревать философский горизонт Запада. Встречи с В.Ф. Шеллингом расширили его представления об окружающем Россию мире, о смысле русской истории, о значении Запада для России. В 1836 г. он опубликовал первое из восьми философских эссе, посвященных исторической судьбе России. С этого началась «дуэль» славянофилов и западников, в которой Чаадаев выступил блестящим апологетом западничества.
Написанные по-французски письма Чаадаева не оставляют места сомнениям, на чьей стороне его симпатии. Чаадаев первым поставил вопросы: что значит Запад для России? И что Россия значит для Запада? Он убедительно указал на различие в историческом развитии двух регионов, определяющее характер их взаимоотношений.
В письмах Чаадаева было поставлено под сомнение наличие в истории России творческого начала. Россию он считал пока еще лишь фактом географии, а не мировой истории. Чаадаев придавал большое значение отторжению России от западного христианства. Отделение восточной церкви от западной отрезало Россию от Запада. «Мы не принадлежим ни к Западу, ни к Востоку, и у нас нет традиций ни того, ни другого… стоя между главными частями мира, Востоком и Западом, упираясь одним локтем в Китай, другим в Германию, мы должны были соединить в себе оба великих начала духовной природы: воображение и рассудок, и совмещать в нашей цивилизации историю всего земного шара. Но не такова роль, отведенная нам Провидением… (мы) одиноки в мире». Чаадаев говорил самые горькие слова о малости российского вклада в мировой прогресс: «Сегодня мы не что иное, как пробел в интеллектуальном порядке человечества» [115]. Он писал об увлечении обманчивой внешностью, о культурной бедности российской цивилизации.
«На протяжении последних трехсот лет Россия пыталась идентифицировать себя с Западом, признавая свое отставание от него. Величайший из наших царей, наша слава, наш полубог, начал для нас новую эру, сто лет назад он отринул старую Россию на виду у всего мира. Мы отставили все старые институты, выбросили традиции… он ввел западные идиомы в наши идиомы, он исправил буквы алфавита по западному стандарту, он презрел одежды наших отцов и одел нас в западные одежды, он дал новой столице западное имя, он выбросил старые наследственные титулы и ввел западные, он изменил даже собственное имя на западное, и с этого времени наши глаза глядят только на Запад… В своей руке Петр Великий нашел лишь чистый лист бумаги, и он написал на нем: «Европа и Запад»; с этого времени мы принадлежим Европе и Западу. Россия таким образом вступила на путь исторического развития… Я люблю свою страну так, как Петр Великий научил меня любить ее… Я думаю, что если мы следуем за другими, то это для того, чтобы превзойти их, не пасть ниц перед предрассудками, избежать их слепоты, их глупостей» [116].
Истина заключается не только в пользе заимствований:
«Нам незачем бежать за другими; нам следует откровенно оценить себя, понять, что мы такое, выйти из лжи и утвердиться в истине. Тогда мы пойдем вперед, и пойдем скорее других, потому что пришли позднее их, потому что мы имеем весь их опыт и весь труд веков, предшествовавших нам» [116].
Чаадаев был одним из самых видных идеологов западничества, но именно он создал критику, осуждающую примитивное западничество. Он в полной мере понимал трудности приобщения к Западу:
«Молодое поколение мечтало о реформах в стране, о системе управления, подобных тем, какие мы находим в странах Европы… Никто не подозревал, что эти учреждения, возникнув из совершенно чуждого нам общественного строя, не могут иметь ничего общего с потребностями нашей страны… Каково бы ни было действительное достоинство различных законодательств Европы, раз все социальные формы являются там необходимыми следствиями из великого множества предшествующих фактов, оставшихся нам чуждыми, они никоим образом не могут быть для нас пригодными» [116].
Это здоровое сомнение позволяет Чаадаеву смело критиковать примитивную практику прямого заимствования. Это «более Глубокий взгляд, нежели чисто просветительская уверенность, что политические или экономические достижения развитых стран могут быть прямо пересажены на почву обществ, отставших в своем развитии» [82].
Два эпизода русской истории представляются Чаадаеву критическими: окончание Смутного времени, когда был положен конец внутренним распрям и восстановлено национальное существование, и эпоха петровских реформ, так или иначе воспринятые народом. В этих исторических эпизодах (подчеркивает Чаадаев, которого иногда представляют чуть ли не ненавистником России) русский народ обнаружил удивительную способность встать на ноги, живительную способность преодолеть мрак отчаяния.
Но, по мнению Чаадаева, наиболее жизненное рождается не в народной массе, а приходит со стороны Запада. Возможно, такое отсутствие всемирно значимой истории — лишь залог блистательного будущего страны, и неучастие в европейском (авангардно-мировом) процессе избавило Россию от бесчисленных ошибок, заблуждений Запада. Может быть, ей суждено, войдя в процесс западного развития, указать верное его направление. В текущий момент Россия не готова к такому подвигу — «замутненное Аристотелем» православие неспособно избежать поворота к материализму. «Есть нечто в нашей крови, что отвергает всякий подлинный прогресс», — с горечью писал Чаадаев.