Запад и Россия. История цивилизаций

И славянофилы, и западники признавали отличие России от Запада, но славянофилы в отличие от западников не считали Запад высшим достижением мировой истории. Но проблема состояла не в том, был или не был Запад идеалом, а в том, как, насколько, в каком направлении он воздействовал на Россию. Простое признание России ветвью Запада западниками было так же неверно, как и огульно критическое отношение славянофилов к достижениям Запада, что неизменно приводило их к проигрышу в спорах с западниками. Если западники могли назвать имена, изобретения, указать на книги, то славянофилы в качестве аргумента выдвигали утверждение о превосходстве российской специфичности: религиозной духовности, народности и соборности, но не всегда могли убедительно указать на конкретные проявления этих свойств.
  
Однако была и точка соприкосновения обоих идейных лагерей. Так, для западников Россия была «лишь на круг ниже Европы в движении по той же эволюционной лестнице» [341]. Славянофилы же соглашались с тем, что «Россия является тем, чем Европа раньше была» [134]. И. Киреевский пришел к выводу, что оба направления в своей односторонности ложны (он их назвал «чисто русское» и «чисто западное» направление): «Чисто русское ложно потому, что пришло неизбежно к отрицанию чуда… ибо только чудо может воскресить мертвеца — русское прошлое, которое так горько оплакивается людьми этого воззрения. Оно не видит, что каково бы ни было просвещение европейское, но истребить его влияние после того, как мы однажды сделались его причастниками, уже находится вне нашей силы, да это было бы и великим бедствием» [134].
В определенном смысле прав был С.М. Соловьев, писавший: «Мы — европейцы, и ничто европейское не может быть чуждым для нас» [91]. Соловьев, споря со славянофилами в конце 1850-х гг., назвал их «историческими буддистами». В своей многотомной истории России он вольно или невольно показал лидирующую роль Запада, его критическую важность для российского развития.
  
Дворянские революционеры
 
Отсутствие в России отчетливого восприятия места страны в «атакуемом» Западом мире не позволило ей дать философов русского бытия ранга И. Гердера и И. Фихте. В конечном счете инициативу осмысления исторической миссии России перехватили революционеры с их «все или ничего». Уже начиная с первых десятилетий XIX в. в российском обществе обозначились полярные позиции.
С одной стороны, позиция правительства, склонного к репрессиям и насаждавшего свои порядки на основе принуждения. С другой стороны, позиция интеллигенции, устремленной к западным идеалам, наиболее желанным среди которых была политическая свобода. Прогнозируя развитие ситуации, А.И. Герцен писал, что Россию ждет «либо старческое варварство скипетра, либо дикое варварство коммунизма; кровавая сабля или красный стяг» [23].
Трагизм ситуации во многом был обусловлен тем, что лучшие умы страны волею обстоятельств оказывались скорее не в чиновничьих структурах, а в героическом братстве революционеров. Это превращало некогда мощный петровский обновительный механизм в вестернизированную осажденную крепость, лишенную жизненно важной общественной симпатии и поддержки, исключало сознательную, планомерную стратегию сближения с Западом в материальной сфере, культивирование лучших западных ценностей среди гигантской массы евразийского населения.
Главный спор общества был снижен до уровня пристрастий и симпатий между явными сторонниками Запада и сентиментальными радетелями старины, старых обрядов, ценностей, посконной правды допетровской Руси. Западники верили в конечную способность России «нагнать» в своем развитии Запад, а славянофилы искали достоинства в национальных корнях. Тогда же возникло и печальное явление русской истории: не имея возможности самовыражения (а в данном контексте это значило следовать за мыслью таких представителей Запада, как анархист Прудон), часть русских интеллигентов покинула свою страну. Возник новый остров в мировом океане человечества — русская эмиграция. Он будет постоянно расти, он сохранится до наших дней, этот остров России среди Запада.
  
Иллюзия российского могущества
 
В период 1815–1855 гг. официальная Россия жила в состоянии иллюзии своей принадлежности к Западу, ощущая себя его частью, причем частью самой могущественной в военном отношении. Для полного приобщения к Западу Николаю I не хватало, по его словам, всего лишь нескольких честных губернаторов.
Иллюзия могущества имела и плодотворные последствия. Именно в этот период национального самоуважения сформировались почти все литературные гении России. Н.В. Станкевич, Т.Н. Грановский и С.М. Соловьев создали русскую историографию, Н.И. Пирогов — медицину, Н.И. Лобачевский — геометрию и т. п. Россия Пушкина не испытывала комплекса неполноценности, Россия Гоголя судила о мировых проблемах, не нуждаясь в опоре на западные авторитеты. Все это обеспечило всемирное уважение России.
Россия при Николае I находилась в дружественных отношениях с Пруссией и Австрией, но, реализуя собственные планы на Ближнем Востоке, нажила себе врагов на европейском Западе — Британию и Францию. Началось первое «глухое противостояние», первая протохолодная война: Запад клеймил внутренние русские порядки, осуждал раздел Польши, указывал на опасность «длинной тени» огромной России, простертой на Запад. Особенно рельефно это противостояние с Западом проявилось после польского восстания 1830 г., европейских революций 1848 г., обострения восточного вопроса в 1844 и 1853 гг. Австрийский посол в Петербурге граф Фикельмон следующим образом объяснял Меттерниху суть российской позиции в отношении Польши: «Здесь господствует глубокое чувство, что Россия стала влиятельной и мощной только в свете падения Польши, и если когда-нибудь польские провинции выйдут из-под российского влияния, тогда она (Россия) снова превратится лишь в азиатскую державу. Это чувство здесь является основой всего» [219]. Напомним, что, когда Польша перекрывала России путь на Запад, русские землепроходцы прошли невероятный путь до Тихого океана, а когда Польша ослабела, Россия получила прямой доступ в центр Европы.
По поводу революций 1848 г. Николай I писал английской королеве Виктории: «Что осталось крепкого в Европе? Великобритания и Россия» [322]. По его мнению, они должны объединить свои силы, чтобы сражаться с революцией везде, где она поднимет свою голову. Но столь простая истина не вдохновляла Запад. Ощутив этот холод, русские современники освобождения Запада от наполеоновского единовластия оценили политику западных держав как неблагодарность по отношению к русским освободителям. Пушкин нашел отзвук в русских сердцах, отвечая западным клеветникам России:
 
 
И ненавидите вы нас…
 
За что ж? ответствуйте: за то ли,
 
Что на развалинах пылающей Москвы 
 
Мы не признали наглой воли 
 
Того, под кем дрожали вы?
 
За то ль, что в бездну повалили 
 
Мы тяготеющий над царствами кумир 
 
И нашей кровью искупили 
 
Европы вольность, честь и мир?..
 
 
Пушкинское «Иль мало нас?» еще повторится многократно в русской истории. Когда Пушкин спрашивал, «еще ли росс больной, расслабленный колосс?», он касался болевой точки страны, чье сознание старалось примирить победу над Наполеоном с очевидным историческим отставанием.
  
Как полагает Г.П. Федотов, «благодаря петровской традиции и отсутствию революционных классов, для русской монархии было вполне возможным сохранить в своих руках организацию культуры. Впав в неизлечимую болезнь мракобесия, монархия не только подрывала технические силы России, губя мощь ее армий, но и создала мучительный разрыв с тем классом, для которого культура — нравственный закон и материальное условие жизни. Красные чернила николаевской цензуры, по определению Некрасова, были кровью писателя. Этой крови интеллигенция не имела права простаты» [108].