Запад и Россия. История цивилизаций
Четвертым препятствием в формировании союза были культурные и прочие различия. Рузвельт полагал, что хотя Сталин возглавляет «очень отсталый народ», но Россия — огромная страна, и будущий мир можно построить только в союзе с ней.
Черчилль, как и после Первой мировой войны, считал, что «гранды» современного мира могут обеспечить свои интересы посредством союза наций в организации, охватывающей все страны.
В ходе войны достаточно быстро изменялось и соотношение сил среди стран Запада. Лидером Запада становится президент Рузвельт, а Соединенные Штаты выходят на передовые, главенствующие позиции. Это лихорадило внутризападные отношения, сказывалось и на отношениях Запада с восточным союзником из-за видения ситуации Британией: в случае победоносного исхода войны Соединенные Штаты будут стремиться вытеснить Британию с доминирующих позиций в Европе, Азии, Африке и Австралии. Чтобы предотвратить это, Британия лавировала, стремясь противопоставить союзников друг другу. К примеру, Черчилль весной 1942 г. был склонен сблизиться с Россией, поскольку осознал значимость советско-германского фронта и важность того, чтобы Россия выстояла и была сохранена в составе коалиции, а в начале лета он как бы начал сомневаться в способности СССР выстоять и все более подчеркивал стратегическую значимость США, военная промышленность которых методично наращивала свои мощности.
Менялась также и американская точка зрения. Если в 1939 г. Рузвельт «возлагал» на Англию задачу «спасения цивилизации», то в 1942 г. он и его помощники уже предусматривали главенство в дуэте с Соединенными Штатами. Англичане, находясь под прицелом гитлеровцев, приветствовали принятие Америкой роли мировой державы, но они осознавали неизбежность того, что рост могущества США, принятие ими на себя безусловного лидерства на Западе будет происходить, в частности, за счет западноевропейских союзников.
Самым большим препятствием на пути создания союза России с Западом была неравномерность военных усилий. Британский посол А. Керр так оценивал решение своего правительства о переносе на будущее открытия второго фронта в Европе: «Мы не представляем себе того напряжения, которое испытывают русские. Советская Армия и в целом русское руководство боятся, что мы создадим гигантскую армию, которая сможет однажды повернуть свой фронт и занять общую с Германией позицию против России». Посол счел нужным сказать Черчиллю, что в Британии «высказываются мнения, которые прямо или косвенно поддерживают это опасение русских» [287]. Рузвельт также поддерживал позицию Черчилля позволить немцам и русским использовать друг против друга свои лучшие силы. Провозглашая на словах решимость быстро открыть второй фронт, президент США на обсуждениях 1942–1943 гг., когда вопрос ставился конкретно, был более осторожен. Рузвельт соглашался с тем, что следовало из долгих и красноречивых выступлений Черчилля: не делать окончательных обязательных выводов, не сокращать возможностей выбора, который еще многократно предоставит война.
Известие о том, что в 1942 г. настоящий второй фронт не будет открыт, явилось, по мнению британского премьера, подлинным шоком для Сталина. Но Черчилль полагал, что две крупнейшие континентальные державы, борясь и ослабляя друг друга, действуют для Запада в «нужном направлении».
Не открыв фронта на европейском Западе, союзники нарушили договоренности в критический для СССР момент, когда немцы захватили Севастополь, вошли в Ростов, вышли к порогу Кавказа и подошли к Сталинграду. Это оказало большое влияние на советско-западные отношения.
Телеграмма Сталина Черчиллю от 23 июля 1942 г. заканчивалась суровым упреком:
«Вопрос о создании второго фронта в Европе не был воспринят с той серьезностью, которой он заслуживает. Полностью принимая во внимание нынешнее состояние дел на советско-германском фронте, я должен указать наиболее серьезным образом, что советское правительство не может согласиться с откладыванием второго фронта» [77].
Формирование великой коалиции
Далеко не все на Западе соглашались «оставить русских самих решать проблему своего выживания». Один из несогласных — посол США в Англии Г. Вайнант — критически оценивал стратегию английской дипломатии, ставящей целью прежде всего укрепление своей империи. Наиболее дальновидным политикам было ясно, что стратегия принесения в жертву Советского Союза неизбежно вызовет с его стороны ожесточенное и подозрительное отношение к западным союзникам. Такая точка зрения была близка и ряду английских дипломатов в Москве (например, послу А. Керру), которые понимали, что в конечном счете ухудшение отношений с Советским Союзом было чревато долговременными негативными последствиями, поэтому желательно организовать встречу премьер-министра У. Черчилля и Сталина. Старинный друг Черчилля А. Кадоган предупреждал, что главная опасность ожидает Англию тогда, когда «русские почувствуют отчуждение». 30 июля 1942 г. Черчилль написал Сталину, что изучает возможности посылки нового «большого конвоя» в Архангельск и думает о встрече на высшем уровне.
После этой первой встречи со Сталиным (в Москве) Черчилль пришел к выводу: «Преобладающее влияние в мире будущего будут иметь четыре державы (США, Советский Союз, Британия и Китай). Невозможно предугадать, какого вида государством будет Россия и какими будут русские требования» [163].
Во время переговоров с турецким премьер-министром (январь 1943 г.) Черчилль сказал, что после войны «Соединенные Штаты будут самой сильной, самой важной нацией, и они будут поддерживать структуру значительно более мощную, чем была Лига Наций», а Россия будет входить в эту организацию, но «послевоенная Россия не будет той Россией, какой она была в предшествующие годы, она может быть гораздо более империалистической» [163]. Тогда впервые Черчилль пришел к идее, что Европа окажется в зоне влияния России, и Британии в третий раз (после 1914 и 1939 г.) придется собирать силы Запада против враждебной ему коалиции.
Весной 1943 г. Россия впервые во время войны ощутила собственную силу, хотя она понесла страшные потери: Германия отбросила ее хозяйство на поколение назад. На оккупированной территории немцы уничтожили половину жилой площади, 65 тыс. км железных дорог, 4280 кораблей и речных судов, половину мостов, захватили почти 16 тыс. паровозов, 428 тыс. вагонов, 137 тыс. тракторов, 49 тыс. комбайнов, 12 млн лошадей, 20 млн свиней. До сих пор точно не известно число погибших, но цифра в 30 млн человек не кажется преувеличением. Однако тогда пришла надежда, что недалек тот час, когда оккупированная немцами территория будет освобождена. Создавалась новая ситуация, и советское руководство реагировало по-другому на такие действия Запада, как задержка открытия второго фронта и посылки конвоев. Но и для Запада наступало время, когда нужно было думать о последствиях для послевоенного мира того факта, что восточный союзник два решающих года войны оставался один на один с германской военной машиной.
По словам британского министра иностранных дел Идена, весной 1943 г. «главным вопросом, владеющим умом Рузвельта, был вопрос о возможности сотрудничать с Россией сейчас и после войны» [186], причем цели и методы советской внешней политики будут определяться не неким планом захвата главенствующих позиций в Европе, а тем, как Кремль оценит американские и английские намерения. В разговоре с Иденом президент спросил его мнение о тезисе первого посла США в СССР Буллита (пространном меморандуме, где Буллит утверждал, что СССР в будущем неизбежно «коммунизирует» Европейский континент, если Соединенные Штаты и Англия не блокируют «красную амебу>), на что Иден ответил, что «даже если бы эти строки (тезис Буллита. — А.У.) оказались имеющими под собой основание, мы все равно должны найти путь сотрудничества с Россией» [185].
Американское руководство считало, что в будущих отношениях Запада с Россией большую роль будет играть Китай. Рузвельт писал: «В любом серьезном конфликте с Россией Китай, без сомнения, будет на нашей стороне» [152], в частности, в тройственной опеке некоей территории тремя странами — СССР, Китаем и США — два последних участника триумвирата смогут договориться. Тогда Рузвельт еще не исключал возможности участия СССР в оккупации не только Кореи, но и Японии; он полагал, что в этом случае американо-китайское понимание сработает «нужным образом». Об этом же докладывал Иден английскому военному кабинету в апреле 1943 г.: Соединенные Штаты «рассматривают Китай в качестве возможного противовеса России на Дальнем Востоке» [185]. Рузвельт считал, что опора на Британию в Европе и на Китай в Азии будет служить США надежной гарантией американского варианта будущего мироустройства.