Запад и Россия. История цивилизаций
На вопрос Запада «Что мы желаем иметь между белыми снегами России и белыми скалами Дувра?» [162] могло помочь найти ответ лишь ядерное оружие. Об этом говорил Черчилль посетившему в феврале 1942 г. Лондон американскому военному министру Г. Стимсону, утверждая, что английское правительство рассматривает «всю проблему использования атомной энергии, исходя — из анализа послевоенного соотношения сил».
Но и в Советском Союзе в конце 1942 г. Сталин принял решение о масштабных исследованиях в области ядерной физики. Страна вступила в отчаянную научно-технологическую борьбу, ставкой в которой была гарантия ее национальной безопасности.
Начиная с весны 1942 г. в аргументации лидеров Запада возникает новый элемент — Россия. Весной 1943 г. Черчилль в своих телеграммах Рузвельту и Гопкинсу подчеркивает, что английская помощь может понадобиться американцам в соперничестве с СССР.
Стремление СССР участвовать в обсуждении условий капитуляции Италии Черчилль и Рузвельт восприняли как свидетельство того, что Советский Союз после битвы на Курско-Орловской дуге стал более требовательным членом коалиции, самоутверждающейся державой будущего, и в то же время как этап в решающей борьбе с русскими за Центральную Европейскую равнину.
В сентябре 1943 г. Черчилль полностью укрепился в своем прогнозе:
«Неизбежно превращение России в величайшую наземную силу в мире после войны, поскольку она избавится от двух своих соперников — Японии и Германии, которые в течение только одной нашей жизни нанесли ей такие тяжелые поражения. Я надеюсь на братскую ассоциацию Британского Содружества и Соединенных Штатов, их союз на море и в воздухе, объединяющий морскую и воздушную мощь. Это позволит нам занять сильные позиции и создать необходимый баланс с Россией, по меньшей мере, на период восстановления. Дальнейшее развитие событий предвидеть трудно» [162].
Не желая усиления Советского Союза, Черчилль указал Идену в октябре 1943 г.: «Я не знаю, в каком состоянии будет Германия после окончания войны, но мы не должны ослаблять ее до крайней степени — мы можем нуждаться в ней против России».
Самое большое раздражение у западных союзников вызвало выдвигаемое Москвой пожелание присутствовать на заседаниях англо-американского Объединенного комитета начальников штабов. Здесь дело касалось самых дорогих Западу материй, и он был готов стоять до конца, чтобы пресечь притязания России.
Тегеранская конференция
Во время Тегеранской конференции 1943 г. Черчилль однажды предложил Сталину обсудить, что может случиться с миром после войны. Сталин ответил, что боится германского национализма. «После Версаля мир казался обеспеченным, но Германия восстановила свое могущество очень быстро. Мы должны создать сильную организацию, чтобы предотвратить развязывание Германией новой войны… [Германия может восстановить свои силы] примерно за 15–20 лет. Немцы — способные люди, они могут быстро восстановить свою экономику». По мнению Черчилля, неудача с контролем над Германией после окончания Первой мировой войны произошла из-за того, что «народы не имели опыта. Первая мировая война не была до такой степени национальной войной, и Россия не участвовала в мирной конференции. На этот раз все будет по-другому. Россия будет владеть сухопутной армией, а на Великобританию и Соединенные Штаты падет ответственность содержать военно-морские и воздушные силы» [162]. Эти три державы будут гарантами мира на земле. Советский Союз станет сильнейшей континентальной державой, и на него на сотни лет падет огромная ответственность за любое решение, принимаемое в Европе. Западные союзники будут контролировать другие регионы, господствуя на морях.
Но у американцев была другая точка зрения на будущий мир. Чтобы заставить Западную Европу принять «опеку» четырех великих держав, американцам, полагал Рузвельт, придется держать здесь свои войска; при этом прежние «великие» страны Западной Европы потеряют свои колонии и после войны станут тем, чем они являются — средними по величине индустриальными государствами. Рузвельт постарался довести до Сталина свое мнение: во-первых, европейские метрополии потеряли мандат истории на владычество над половиной мира (в частности, в Индии необходимо провести реформы «сверху донизу» — «нечто вроде советской модели»); во-вторых, Китай должен быть сильным.
В ходе тегеранской встречи «большой тройки» Рузвельт пришел к выводу о возможности достаточно тесных и взаимовыгодных советско-американских отношений в будущем мире. Мир, в котором США и СССР будут друзьями, должен быть более стабильным, более надежным, более упорядоченным. Две наиболее мощные державы мира, найдя общий язык, дадут надежную гарантию миру от войны.
На следующей западной встрече в верхах (Квебек, 1944) Рузвельт утвердился в мысли, что размещение американских войск в Южной Германии, граничащей с Чехословакией, Австрией, Францией и Швейцарией, даст Соединенным Штатам самый мощный геополитический рычаг, станет ключевым фактором европейской ситуации. Британская зона оккупации находилась на северо-западе Германии, препятствуя восстановлению немецкого флота. Размышляя о широком союзе стран Запада, Черчилль говорил, что «единственной надеждой на длительный мир является соглашение между Великобританией и Соединенными Штатами по предотвращению международной войны посредством использования объединенных вооруженных сил» [152]. Неделю спустя после квебекской конференции Рузвельт сказал своему помощнику о «необходимости сохранения Британской империи сильной».
Соотношение сил в коалиции
Возможно, Черчилль, принимая решение вступить в союзные отношения с Советской Россией, полагал, что сутью этой политики будет поддержание России на плаву до тех пор, пока Великобритания и США не сумеют склонить чашу весов на свою сторону. История распорядилась иначе. Именно СССР стал той силой, которая сокрушила Германию, и через три года от СССР, а не от Британии больше всего зависела расстановка сил в Европе. Оказался неоправданным расчет на то, что на завершающей стадии войны Россия и Германия ослабят и нейтрализуют друг друга. Черчилль и Рузвельт не сумели оценить потенциала Советского Союза: в 1944 г. советская промышленность произвела 29 тыс. танков, в то время как немецкая — 17 800, американская — 17 500, а британская — всего 5 тыс. [258].
Думая о будущем взаимоотношений с Советском Союзом на этапе, когда стало ясно, что Советская Армия выигрывает войну, на Западе звучали и оптимистические ноты. Так, выступая перед Палатой общин 24 мая 1944 г., Черчилль указал на «глубокие перемены в Советской России. Троцкистская форма коммунизма полностью выметена из страны. Победа русских армий приведет к гигантскому укреплению мощи русского государства и несомненному расширению его кругозора. Религиозная сторона русской жизни теперь переживает удивительное возрождение» [217]. Конференция в Ялте (4—11 февраля 1945 г.) произвела на всех, по словам Гопкинса, впечатление «встающего нового дня… Русские доказали, что они могут быть рассудительными и способными далеко смотреть; в сознании президента и всех нас не было никаких сомнений относительно того, что мы можем жить с ними и сосуществовать мирно так далеко в будущем, насколько мы можем это будущее предвидеть». По возвращении из Ялты Черчилль докладывал Палате общин: «…Маршал Сталин и другие советские лидеры желают жить с западными странами в дружбе, основанной на демократическом порядке… ни одно государство не придерживается более строго своих обязательств, чем русское советское правительство» [161]. Текст совместной декларации, подписанной по окончании Ялтинской конференции, полностью отражает эти чувства. В декларации, в частности, говорилось о создании всемирной организации как о «величайшем шансе в истории».
Смерть Рузвельта внесла в союз Запада с Россией новый элемент, обусловленный мировоззрением 33-го американского президента. Всего одна неделя пребывания Гарри Трумэна в Белом доме дала Черчиллю повод написать Идену: «Он не склонится перед Советами».