Другая ветвь

— «Капитан первого ранга»? — спрашивает она.
— Лучше два.
Ингеборг послушно кивает, все еще напуганная. Но ей приходится прижать подбородок к груди, чтобы не улыбнуться от почти физического наслаждения от внезапной мысли: «Я знаю, кто ты, но ты понятия не имеешь, кто я».
  
25
 
Мальчишка идет очень быстро. Держится на расстоянии трех-четырех метров впереди, но замедляет скорость, если Сань слишком отстает. На каждом углу он поворачивает голову и косится назад из-под коричневой кепки, но никогда не смотрит прямо на Саня. До сих пор провожатый не сказал ни слова. То и дело Сань видит, как между воротником куртки и густыми рыжими волосами, торчащими из-под кепки, мелькает белая веснушчатая шея. Он вслушивается в цокот деревянных башмаков по брусчатке, но как только звук начинает оформляться в подобие чего-то узнаваемого, мальчишка наподдает ходу или перепрыгивает через водосточную канаву, что мгновенно разрушает зарождающуюся мелодию. Как бы то ни было, Сань хорошо понимает, насколько опасно идти в одиночку за неизвестным через весь Копенгаген.
  
Цокающие звуки замирают, когда мальчик останавливается перед высоким узким зданием. Оно угрожающе покосилось, словно вот-вот завалится назад; по фундаменту бегут широкие трещины в метр длиной. Красноватая краска на фасаде облупилась, стекла в трех рядах окон с перекладинами в трухлявых рамах кажутся черными и непрозрачными. Сань не сразу понимает, что мальчик хочет, чтобы он первым вошел в дом.
На темной лестнице тяжело пахнет сыростью, керосином и капустой. Сань поднимается по истертым до гладкости ступеням с углублениями посередине от многих проходивших тут ног. Мальчик следует за ним пролетом ниже. Когда лестница кончается, Сань оказывается на узкой площадке с двумя дверями, выкрашенными выгоревшей зеленой краской. Пол покрыт тонким слоем штукатурки, в котором отпечатались следы разных ботинок и сапог. Мальчишка остается стоять на лестнице. Он указывает на дверь справа и в первый раз смотрит на Саня, ощупывает его глазами с головы до ног. Медленно открывает рот, словно хочет что-то сказать, но потом бросает взгляд на дверь, разворачивается и несется вниз по лестнице. Сань стоит, прислушиваясь к топоту деревянных башмаков по ступеням. Вот его прерывает прыжок на площадку, затем слабеющий топот продолжается, пока Сань не чувствует слабое дуновение снизу, за которым следует гулкий стук закрывшейся входной двери.
Сообщение передал один из охранников, толстяк с черной с проседью бородой, торчащей из-под широкого красного носа. Все, что Сань знает, — он должен встретиться с очень важным человеком. Потому что этот важный человек хочет увидеть настоящего китайца. Рыжий мальчик, который должен был отвести его к месту встречи, поджидал Саня у входа в Тиволи.
На мгновение его посещает мысль, что за дверью находится она. Что охранник знает ее, что он ее сообщник. Радостное предвкушение длится ровно столько, сколько он стучит в дверь. И даже успевает представить, что она ему открывает, прежде чем слышит, как кто-то говорит глухо и неразборчиво, будто помещение за дверью бесконечно длинно. Сань ждет несколько долгих мгновений, потом берется за ручку — дверь не заперта.
Из маленькой прихожей открывается вид на комнату, возможно, единственную в квартире. Под косым потолком сидит молодой мужчина, склонившись над письменным столом, на котором высятся стопки книг. Свет от керосиновой лампы отражается в его пенсне, которое из-за это теряет прозрачность, переливаясь то молочно-белым, то желтым, из-за чего кажется, что этот мужчина слепой.
Сань делает шаг вперед, но молодой человек вскидывает левую руку с торчащим вверх пальцем, пока вторая рука быстро пишет что-то черной перьевой ручкой. Сань вспоминает, как отец однажды выразился: неблагородно вот так подкрадываться к бумаге, словно зверь, подползающий к своей жертве под кустами, вместо того чтобы напасть честно, лицом к лицу. Настоящий китаец так не сделает. Сань стоит, сложив руки на груди, — кисти спрятаны в рукавах халата, кончики пальцев одной руки касаются локтя другой. У мужчины пшеничные волосы, приглаженные по обе стороны от широкого пробора с помощью помады. Брови над пенсне темные и кустистые. Нос большой, с широкими ноздрями и горбинкой, уши крупные. Лицо бледное, почти белое, и до сих пор незнакомец ни разу не поднял глаза.
Молодой человек перестает писать, но все еще согнут над бумагой, словно перечитывает написанное. Сань решается немного осмотреться. Перед письменным столом — шаткий стул. Окно в крыше широко открыто. Свежий воздух с улицы смешивается с острой вонью керосина и тяжелым, чуть сладковатым запахом еды. У стены под косым потолком притулилась узкая кровать с низкими спинками темного дерева. Через табурет у двери переброшено пальто, к стене прислонена трость, рядом стоит пара крепких сапог с носами, обращенными к центру комнаты.
— Пиши.
Мужчина выпрямляется, и Сань впервые видит его голубые глаза. За стеклами очков твердый настороженный взгляд.
— Пиши, — повторяет мужчина по-английски и подталкивает к нему листок.
Сань опускает руки и задерживает дыхание, быстро взвешивая ситуацию. До возвращения домой остается сто три дня. Сто три дня до воссоединения с семьей. Быть может, он вернется на бойню. Или откроет ресторан. Что ему предлагают подписать? Его продадут дальше? Или же они что-то пронюхали?
Лицо мужчины такое же непонятное, как и его язык. Выражение лиц европейцев трудно читать, но когда Сань делает шаг к письменному столу, он замечает, что человек этот, возможно, не так уж и молод. В чертах бледного лица — смесь щенячьей мягкости и строгости. Но подбородок тверд и четко выражен, как и глаза. Узкий маленький рот придает лицу обиженносердитое выражение.
Сань смотрит на письменный стол и, к своему удивлению, обнаруживает, что лист бумаги чист. Рядом лежит другой листок, покрытый волнистыми строчками текста.
— Попробуй написать что-нибудь, — говорит мужчина. — По-китайски.
— Что вы хотите, чтобы я написал? — спрашивает Сань.
— Что-нибудь поэтическое.
Мужчина в наглухо застегнутом сюртуке смотрит на него почти гневно. Если это западня, Сань ступает в нее обеими ногами. Он пишет первое, что приходит в голову. То, о чем он думал с тех пор, как вернулся вчера вечером в Тиволи, и всю дорогу через Копенгаген до этой комнаты на чердаке.
Ингеборг.
Пишет так, как, он считает, это должно писаться.
Сань откладывает ручку.
Мужчина поднимает листок и долго держит его перед собой. Саня не отпускает ощущение, будто он только что признался в убийстве. И у него нет ни малейшего представления о том, что произойдет дальше. Он снова думает об Ингеборг. О волосах, касающихся его щеки.
Наконец мужчина кладет листок Саня рядом со своим собственным, плотно исписанным. Сань уже понял, что тут не будет обследования, где снова пересчитают его зубы и измерят ширину глаз. Какое-то время мужчина сидит и сравниваег два листа бумаги. Внезапно он откидывается назад с довольным кивком. Машет рукой в сторону стула напротив — Сань должен сесть.
«Значит, я был прав, — думает Сань. — Значит, дело все же в ней. Во мне».
Но только он успевает опуститься на стул, как мужчина встает.
— Каков он, Китай? — спрашивает он.
Сань медлит, но наконец отвечает:
— Большой.
В уголках рта мужчины залегают насмешливые складки, прежде чем он говорит:
— Большой… но старый.
Сань кивает.
Мужчина двигает головой нервными рывками, взгляд остр, как у сокола. Он с отвращением машет рукой.
  
— Когда строили этот дом, — говорит он, — они просто лопались от гордости. Стояли, закинув голову, с раскрасневшимися лицами и думали: «Это величайшее и прекраснейшее, что можно создать». Но они ошибались. Не дом, а дерьмо. Его снесут. Быть может, еще до наступления осени. Может, и на следующий год, но его снесут, как вырывают изо рта гнилой зуб, и построят новый, еще выше. Через год наш разговор произошел бы в чердачной комнате еще ближе к небу. Если бы мы оба, конечно, — заметь! — успели бы выйти из старого дома, потому что им все равно, когда они сносят старье. Приходится самому уходить с дороги, если можешь…