Другая ветвь

— Кто — он»? — спрашивает Сань.
— Будущее, — отвечает мужчина.
Сань прищуривается. Ему кажется, он понимает большую часть из того, что мужчина говорит по-английски, но не понимает, в чем смысл всего этого.
Мужчина обходит вокруг стола и теперь стоит рядом с Са-нем, смотрит на него сверху вниз.
— Я вижу тебя, — говорит он. — Ты сидишь здесь, но ты… находишься в другом месте. Потому что я знаю, о чем ты думаешь.
  
«Что он знает?» — думает Сань. Судорожное беспокойство быстро распространяется от ступней по всему телу. Лицевые мускулы напрягаются, губы плотно сжимаются. И вдруг он снова чувствует ее губы, чувствует запах ее кожи. Взгляд падает на иероглифы, обозначающие Ингеборг, прежде чем упирается в сжатые кулаки мужчины прямо перед ним.
— Ты находишься далеко отсюда, — говорит мужчина, склоняет голову к плечу и обхватывает одной рукой подбородок.
Саню приходится откинуться на спинку стула, чтобы лучше видеть его.
— В сем-над-ца-том веке, — говорит мужчина. — Нет, скорее, в шест-над-ца-том…
Внезапно он наклоняется и вздергивает халат Саня вверх, чтобы рассмотреть его обувь. Сань чувствует запах пота и помады для волос. Мужчина, хмурится при виде сандалий Саня.
— Ты можешь ходить в них далеко?
— Я же сейчас здесь, — отвечает Сань.
Мужчина высокомерно смотрит на него.
— Не думай, что это делает тебя особенным.
Сань не отвечает.
— Чем ты занимался в Китае? — спрашивает мужчина.
По какой-то причине Сань не лжет, а отвечает:
— У моей семьи была бойня.
— Я обрабатываю мясо слов, — восклицает мужчина.
Сань кивает, хотя не очень-то понял, что мужчина имеет в виду. Он пытается представить семейную бойню. Внутренним взором обводит знакомое помещение, видит перед собой ножи и топоры, клетки с животными. Даже зарубки и порезы на колоде для рубки мяса всплывают в памяти.
— Что вы в Китае думаете о женщинах? — спрашивает мужчина.
«Он что, играет со мной?» — думает Сань и отвечает:
— Они красивые…
— …но глупые, — говорит мужчина, словно заканчивая фразу Саня. — О нет, ничего обидного, — продолжает он. — В Дании тоже есть женщины. В смысле, глупые.
Сань не знает, что и сказать. Он изучает лицо мужчины. Какова его связь с Ингеборг? Может быть, он считает, что Ингеборг глупая? Что Сань глупый? Сань сжимает предплечье там, где ее ногти впились в его плоть. Она сделала это только однажды, но с такой силой, словно укусила его. Четыре кровоточащих царапины на одной стороне и одна — с другой. Она вцепилась в него намного позже поцелуя — перед тем как им пришлось подняться и разойтись. Сейчас, когда он думает о ней, его удивляет сила собственных чувств.
— Я со всеми не знаком, — выдавливает он.
Мужчина фыркает и отворачивается.
— Я знаю о вас все, — произносит он почти печально, делает шаг в сторону, словно собираясь взять стоящую у стены трость, и Сань непроизвольно сжимается.
Но мужчина расплывается в подобии улыбки.
— Скоро я отправлюсь в путешествие, — говорит он. — Вокруг света. Собираюсь и в Китай. Так что посмотрим, кто из нас справится лучше. — Он испускает короткий мальчишеский смешок, а потом узкие губы снова смыкаются и лицо становится замкнутым.
— Желаю приятного путешествия, — говорит Сань. — Если вам ничего больше от меня не нужно, я пойду.
Его слова заставляют мужчину наклонить голову.
— Все вы разные, но все одинаковы.
Сань обходит его и тянется к ручке двери. Он слышит, что мужчина идет за ним на лестничную площадку.
— Подожди, — восклицает он. — Я учился на врача.
Сань поворачивается. Мужчина внезапно краснеет и поправляет пенсне. Потом, словно бы овладев собой, снова пришпиливает Саня острым взглядом.
— В Испании, в Мадриде, я ходил на бой быков, — говорит он. — Я видел, как лошадь, которую боднул бык, пыталась идти вперед, хотя у нее из распоротого брюха свисали кишки.
Она наступила на собственные кишки, и ей пришлось сесть на Пласа де Торос. Словно потерявшейся собаке. Так она и сидела, пока не завалилась на бок, вытянув шею на песке. Все это время бык, пикадор и бандерильеро бились дальше, не заботясь о лошади. Она просто лежала там, пока мальчик-конюший не подбежал, чтобы вонзить ей нож в спину, от чего она умерла. Но ничего еще не кончено. Потому что бык начал бодать сдохшую лошадь: она ведь казалось ему живой, когда он вонзал в нее рога. В зрительных рядах публика умирала от смеха, и пока бык развлекался с мертвой лошадью, бандерильеро вонзил шесть дротиков-бандерильо ему в спину. Наконец эспада ударяет его где нужно, клинок входит в плоть до самой гарды, кровь бьет фонтаном из пасти быка и он издыхает с последним «Му!».
Мужчина указывает на Саня.
— Ты понимаешь, о чем я?
Сань кивает и думает, сколько ступенек у лестницы.
Тут мужчина восклицает:
— Ты что, совсем не в курсе, кто я?
— Ты ее старший брат, — отвечает Сань.
Мужчина собирается что-то сказать, но тут весь гнев будто испаряется из его открытого рта. Когда он наконец что-то произносит, его голос звучит хрипло:
— Ты знаешь Тит? — По его щекам мгновенно распространяются красные пятна.
— Простите? — спрашивает Сань. Ему приходится подавить кашель, пока мысли мечутся в голове. Он думал, что разобрался в ситуации, но что, если мужчина и правда не тот, о ком он подумал?
— Передай ей привет… и скажи, — начинает мужчина. — Она упоминала… упоминала о кольце?
«Это ее жених? — думает Сань. — Ее муж?»
— Брось, — кричит мужчина. — Не надо! Мои книги выйдут в Китае. Уж будь уверен. Потому что когда я бью, тот, кого я ударяю, падает.
Сань коротко кивает, отворачивается, делает шаг и понимает, что нападения, которого он ожидает, не произойдет.
Когда он выходит на улицу, первым делом стремительно сворачивает за угол и только там останавливается Заводит руки за спину и опирается о стену. Высокое солнце клином вбивается в просвет между двумя рядами зданий, касаясь лучом его щеки. На долгое мгновение Сань закрывает глаза. А открыв, достает из рукава карту, которую Ингеборг просунула между прутьев решетки у Китайского городка. Сань был уверен, что мужчина вырвет ее у него.
Он расправляет карту. Это ее почерк. Ее — Ингеборг.
  
26
 
Выбор стоит между озером Сортедам или Пеблинге, и она выбирает Сортедам, потому что с первого взгляда кажется, что на нем не так много лодок. Но если верно, что сегодня все наоборот, то Сортедам это ведь Пеблинге, а Пеблинге — Сортедам.
Ингеборг становится в очередь, все еще напевая детскую песенку, которую никак не может выкинуть из головы.
 
 
Ты да я, да мы с тобой 
 
Плыли в лодке небольшой.
 
Лодка та из башмака,
 
Плещется на дне вода.
 
Подошли мы к Лангеланд,
 
Ой, стоит вода до гланд.
 
К Риму мы подплыли 
 
И всю воду слили.
 
 
День выдался теплый, окна в крайнем ряду домов Строительного общества ярко горят на солнце, словно бронзовые панели; дома же на стороне Нерребро постепенно уходят в тень. Легкий бриз несет с собой вечернюю прохладу. Перед Ингеборг стоит красивая, хорошо одетая пара с двумя детьми. Мальчик размахивает короткой веткой, а мать держит за руку его младшую сестру. На девочке белое платье без единого пятнышка. Все остальные в очереди тоже стоят парами. Молодые люди со своими девушками, друзья, сестры и братья. Только Ингеборг одна, но она вздергивает подбородок, потому что если наоборот — это наоборот, то есть они — одни, а она — нет.
  
Чепуха, которой Ингеборг пытается себя успокоить, испаряется в тот момент, когда она оказывается перед человеком, выдающим лодки напрокат.
— Вы одна? — спрашивает он.
Худой мужчина в кепке, среднего возраста, у него вытянутое безбородое лицо. Кожа на лбу, на щеках и на горле грубая, с красными полосками и мелкими царапинами в тех местах, где он расчесал ее. Губы мокрые, словно вся влага из его организма собралась на них. Одна рука безвольно свисает вдоль тела.