Другая ветвь
Она замечает женщину на третьем этаже, которая вешает мокрое белье на веревку, закрепленную под отливом. Женщина то и дело откидывает с глаз влажные от пота темные волосы; высовывается из окна с новым предметом одежды и щелкает прищепками. Иногда с нижнего белья или с рубашки срывается капля и коротко вспыхивает в воздухе.
— Он тебя трогал? — спрашивает Генриетта и тянется к ней, будто она утопающая, которую невозможно спасти. Всего месяц назад прикосновения Генриетты были бы для нее неприемлемыми, вызвали бы тошноту. Но сейчас, к собственному удивлению, ей все равно. Она смотрит на свой локоть, на ладонь Генриетты и чувствует себя неуязвимой. Будто она в броне и ничто не может ее ранить.
Когда она поднимает взгляд, на лице Генриетты написано недоверие. Напарница спрашивает, тяжело дыша:
— Ты его знаешь?
— Лучше, чем саму себя, — слышит Ингеборг свой голос.
Она не думала об этом раньше, но когда эти слова прозвучали, они придали всему смысл и согрели приятным теплом.
Впервые у Генриетты словно отнялся язык. До двора доносится шум со стройплощадки, где возводят новое здание ратуши: далекое эхо ударов по камню, поскрипывание рычагов, поднимающих платформы со строительным раствором и черепицей. Воздух наполнен ароматом свежеиспеченного хлеба, но в нем есть примесь сухой пыли, которую доносит со стройки.
Ингеборг воодушевлена, ее переполняет желание поделиться с кем-нибудь тем, что она чувствует к Саню. Поделиться с кем-нибудь живым, вместо того чтобы снова и снова рассказывать это самой себе в темноте чердачной каморки. Но она понимает, что уже и так выдала слишком многое, и потому говорит только:
— Его зовут Сань.
У Генриетты нет слов.
— Это с ним ты… Последние недели?..
Ингеборг кивает, ожидая, что теперь они захихикают, как две лучших подруги.
— Но это невозможно! — восклицает Генриетта, и краска бросается ей в лицо.
— Почему?
— У него могут быть всякие болезни.
— Они могут быть и у меня, и у тебя.
Ингеборг удивлена, но слышит, что ее голос остается спокойным. «Мы будто поменялись местами, — думает она. — Теперь Генриетта чувствует себя не в своей тарелке и не может найти, что сказать».
— Ньо ньой нэй, — говорит Ингеборг.
— Что?
— Ньо ньой нэй.
— Что это значит?
— Я тебя люблю по-китайски.
Генриетта прикусывает нижнюю губу.
— Ты ничего никому не скажешь, да?
Но на самом деле Ингеборг не волнуется об этом, ее голос звучит почти весело. Когда она шла по Скиндергаде с Санем, то увидела девушку, соседку, с которой всегда здоровалась. У Ингеборг сильнее забилось сердце, но с тех пор она и не вспоминала об этой встрече, словно все это не имело никакого значения.
— Нет, — отвечает Генриетта надуто. — Конечно, не скажу. Я ведь всегда тебе это обещала. Можешь на меня положиться. Но, Ингеборг, о чем ты думаешь?
— Что ты имеешь в виду?
— Но ведь такой, как он… такой…
— Разве не ты всегда говорила, что королевский двор испражняется тортами со взбитыми сливками? — спрашивает Ингеборг.
— Это… совсем другое, — отвечает Генриетта, не глядя на нее. — Они ведь не такие, как мы, датчане.
— Королевская семья?
Генриетта кривится.
— Китаезы. Они не такие, как мы.
— А какие мы?
— Ты же сама знаешь, — пробует сгладить свои слова Генриетта.
— Нет, я как раз и не знаю.
Проходит долгое мгновение, и Генриетта поднимает подбородок. В ее взгляде гнев и ненависть, каких Ингеборг не видела раньше.
— Более человечные, — отрезает она, разворачивается и уходит в булочную.
Ингеборг еще некоторое время стоит во дворе, хотя рабочий день уже начался. Она смотрит на уборную, ее единственное убежище, и думает о нищенке с обвисшим веком. Поднимает взгляд на окно на третьем этаже. Женщины уже нет — наверняка занялась другими делами, которые надо успеть переделать за день. Взгляд задерживается на веревке — вдруг с белья сорвется капля и на мгновение блеснет в лучах солнца, показавшегося над крышами домов и освещающего серый фасад почти до второго этажа.
«Мне все равно, потому что я больше не одежда, висящая на веревке», — приходит мысль.
Ингеборг хочется стоять тут, пока солнце не поднимется так высоко, что его лучи коснутся и ее лица. Раньше, стоя за прилавком, она думала: «Это не моя жизнь. Это не я». Теперь она думает: «Это я нахожусь тут, на заднем дворе на Фредериксберггаде. Это я улыбаюсь. Это я взяла в рот его косичку. Это я лежала на верхнем ярусе нового здания ратуши».
Когда она, полураздетая, поднялась на ноги на строительных лесах, сначала она была смущена и напугана, но эти чувства сдул легкий бриз, коснувшийся ее кожи. Она подумала о том, что прочитала в Королевской библиотеке о расах и эволюции человека. Что человек произошел от животных и наконец поднялся на вершину горы. Там еще было что-то о луче из вечного источника истины.
«Я стою тут, — снова подумала она. — Это ведь я. Я!»
33
Луну закрыла плотная пелена облаков. Свет фонаря «летучая мышь» скользит вверх и вниз по охраннику, словно отсветы пламени костра. Его приставили патрулировать тот угол Тиволи, где находится Китайский городок. Порой к нему присоединяется один из широкоплечих полицейских в гладко отполированном шлеме. Сань — не единственный китаец, встречающийся с датской девушкой. На них поступили жалобы, и Хуан Цзюй с теми, кто ему послушен, просто кипят от ярости и отвращения. Сань прикидывает на глазок расстояние до дерева, торчащего над чугунной решеткой вокруг сада. С его помощью он выбрался наружу и теперь должен попасть внутрь тем же путем. Он отсутствовал всего час. На этот раз они были вместе на клочке зеленой травы за каким-то полуразрушенным зданием. Он вытаскивает травинку из волос, считая про себя секунды до того, как охранник возвращается. Всего четверть часа назад она пересчитывала его ребра, прикусывая их сначала снизу вверх, а потом сверху вниз.
«Ты верен самому себе», — сказал его брат Чэнь. Но теперь Сань думает: «Вовсе нет». Каждый день Тань, поэт, читает со сцены различные классические стихотворения в Китайском городке. Если дует западный ветер и посетителей не очень много, до столика Саня долетают слова. Он узнал стихи из «Лисао», знаменитой поэмы Цюй Юаня в три сотни строф. Его отец выучил поэму наизусть, или, по крайней мере, казалось, что он мог процитировать ее с любого места от начала до конца. Когда Сань устремляется к ограде Тиволи, в голове всплывают несколько строк.
Ты возмужал, в пороках утопая,О, почему не хочешь стать иным?Мне оседлайте скакуна лихого!Глядите! Путь забытый покажу. [13]34
Ингеборг бродит по Копенгагену и смотрит на мужские руки. Она рассматривала руки подмастерьев в пекарне, Ханса и Йоргена; бросала взгляды на кисти мастера-пекаря Хольма; разглядывала ладони покупателей-мужчин от запястья до кончиков пальцев. Теперь после окончания рабочего дня она глазеет на руки случайных прохожих в Копенгагене. В сквере на площади, где возводят новую ратушу — их ратушу, краснея, называет Ингеборг ее про себя, — она идет под древесными кронами по дорожкам вдоль низкой, не выше лодыжек, ограды. Дорожка выводит ее на поляну, где мужчины судачат между собой или отдыхают на скамейках без спинки, положив руки на колени. Она подходит так близко, что чувствует, как на нее таращатся, но она не смотрит мужчинам в глаза, ее взгляд прикован к их рукам. Каменщики. Посыльные. Дальше — здание «Хельмерхус», телефонный киоск, зал ожидания у остановки трамваев, дальше. Вестергаде с ее кузницами и мужчины с молотами в руках. Аптекарь, открывающий дверь покупателю. Все те мужчины, что держат в руке трубку, трость или сумку. На площади Культорвет много мужских рук, Ингеборг приходится то и дело менять направление, чтобы успевать следить за всеми. Велосипедист теряет кепку. Ингеборг подбирает ее и протягивает ему, но удерживает ее достаточно долго, чтобы рассмотреть его руку. Ее охватывает охотничий азарт. Она отпрыгивает с пути запряженной лошадьми повозки, но успевает рассмотреть руки, сжимающие вожжи. Одна рука уродливее другой, и, если бы они не казались совершенно дееспособными, можно было бы подумать, что руки возницы были искалечены с рождения или в результате несчастного случая на работе.