Другая ветвь
Ингеборг садится на новый электрический трамвай на линии Нерребро на Готерсгаде. У водителя маленькие толстые руки с торчащими черными волосками на тыльной стороне кисти и пальцах. Кажется, что руль держат два мелких грызуна. Ингеборг проходит в конец трамвая, который минует Остер Вольгаде, и по пути косится на руки пассажиров-мужчин. Контролер рук Никтосен. Когда трамвай сворачивает на Фредериксборггаде у зеленого парка с тремя длинными рядами деревьев, она хватается за поручень и ловит момент, чтобы изучить мужские руки, которые держатся за поручень под потолком. Трамвай тормозит у площади Грентторвет — это одна из тех остановок, где всегда много народу выходит и садится. А это означает пару дюжин новых рук, которые надо проверить. Ингеборг улыбается, когда трамвай грохочет через Мост королевы Луизы и она видит лодки на озере Сортедам. Когда же она выходит на Нерреброгаде, на остановке сразу после Гриффенфельдсгаде, она замирает и провожает глазами трамвай, идущий в обратном направлении, в сторону площади Конгенс Нюторв, чтобы не упустить последнюю мужскую руку. Мужчина спит, подложив ладонь под щеку; ладонь прижата к стеклу, большая, белая и странно деформированная.
Свернув на Ранцаусгаде, Ингеборг вспоминает, что забыла «Капитана первого ранга» для Петера. Это случается не впервые. В течение последних четырнадцати дней она несколько раз не приносила торты, потому что была слишком поглощена собственными планами. Однажды оставила коробку на пеньке в том месте, где они с Санем встречались. А в выходные они с Санем просто съели все сами.
Сегодня вечером она собирается встретиться с ним. Проходит через двор и крадется по узкой задней лестнице, чтобы не столкнуться с Петером. Всю дорогу по ступеням на четвертый этаж смотрит попеременно то на собственную руку, скользящую по перилам, то на сапоги, ведра и молочные бутылки, мимо которых проходит. В мыслях возникает Генриетта, молчавшая на работе весь день, словно ладонь Эдварда, похожая на ручонку младенца-переростка, зажимала ей рот. Напарница, как обычно, щебетала с покупателями, но стоило им остаться наедине, замолкала и дулась. Ингеборг было совершенно наплевать. Он испытывала истинное облегчение от того, что ей больше не нужно было слушать потоки пустопорожней болтовни.
Ингеборг минует дверь квартиры и продолжает подниматься на чердак. С маленькой площадей, от которой до ее каморки остается десять ступеней, она видит, что дверь приоткрыта, и ее сердце начинает колотиться: наверное, ее уже поджидает Петер.
Она застывает, положив обе руки — белые, с заметными сухожилиями и косточками — на перила, внутренне подготавливаясь к встрече с братом, льстивым и изворотливым по своей сути. Но, открыв дверь, понимает, почему так оттягивала возвращение домой. Быть может, нужно было зайти в закусочную Йоргенсена и посмотреть на мужские руки в мрачном задымленном зале, который она видела через окно, сойдя с трамвая. На ее кровати сидит, ссутулившись огромным телом, Теодор, отец. Ингеборг не может припомнить, когда в последний раз он поднимался в ее комнатушку, но она уверена, что он никогда раньше не садился на ее кровать. Сидит, положив ладони на колени, и она невольно начинает разглядывать его огромные грубые руки.
— Теодор? — говорит она. — Папа?
Он медленно поднимает взгляд, словно она оторвала его от каких-то сложных вычислений. Отец несколько раз кашляет, его лицо наливается кровью.
— Мы знаем, чем ты занималась.
Ингеборг смотрит на окно в крыше, в стекле которого отражаются лучи вечернего солнца, делая его похожим на золотистое зеркало, и думает, стоит ли притвориться, что не понимает, о чем идет речь.
— Боюсь, все уже болтают о нас, — говорит Теодор. — И это после всего, что мы для тебя сделали… Ты предала доверие своей семьи. Ты предала свою страну.
В его голосе нет гнева. Теодор никогда не тронул пальцем ни ее, ни кого-либо еще. Ингеборг думает о том, каким он всегда был рассеянным, как мог сидеть и спать на стуле. Но эту его привычку никогда не комментировали, никогда не смеялись над ним, наоборот, все старались ему угодить. Только теперь, в этот момент, Ингеборг понимает, что каждое движение, каждое слово, сказанное в их доме, было призвано ублажить Теодора Даниэльевна.
Теперь он повышает голос.
— Твоя обязанность — выйти замуж и завести детей. За нормального мужчину. От которого у тебя будут нормальные дети.
Он не смотрит на нее, и Ингеборг думает: «Это больше не моя комната?» Теодор взмахивает в воздухе рукой, похожей на медвежью лапу:
— Не за этого…
Горло пронзает боль, когда Ингеборг заговаривает. Ее голос звучит хрипло:
— Его зовут Сань.
Теодор впервые поднимает глаза. Кажется, он не слышал, что она сказала.
— Может, ты больна, — говорит он.
Ингеборг опускает взгляд на свои руки. Контролер рук Никтосен. Она думала, что ничего не знает о большом мире, но оказывается, она знает не больше о жизни в этом городе Правда ли, что она понимает так постыдно мало? И в то же самое время Ингеборг не перестает думать о том, что он видит в ее руке. Этого она не знает, зато она знает, что у него самые прекрасные руки из всех, которые она когда-либо видела. Они не похожи на руки ни одного мужчины. Длинные, тонкие, золотистые пальцы с чистейшими ногтями, похожими на перламутр. Руки, которые, кажется, никогда не делали ничего уродливого, механического или примитивного. Будто они были созданы для того, чтобы ласкать женское тело.
— Ингеборг, — говорит со вздохом Теодор, словно прочитав ее мысли, — о чем ты думаешь?
На мгновение в его глазах мелькает тепло, но тут же исчезает. Холодным взглядом он меряет ее с головы до ног.
— Кто ты вообще такая без нас?
Ингеборг чувствует, как ее оставляет смелость. Каждое слово причиняет боль, застревая в горле:
— Вы должны встретиться с ним. Меня могут уволить!
Теодор поднимает перед собой сжатый кулак и хмурится, словно сомневается, поймал ли он в него муху.
— Твои сестры и братья будут провожать тебя на работу и встречать после нее. Ты будешь дожидаться их. Тебе не разрешается выходить из комнаты даже в уборную без моего позволения.
Когда Теодор встает с кровати, она видит, что он сидел на расстеленной под ним газете. Сдвинув брови, он вглядывается в смятую первую страницу, словно там написано что-то важное, чего нельзя забыть.
— Ты все это просто выдумала, — говорит он. — Его не существует.
35
Здесь, в Копенгагене, где солнце, воздух и запахи так не похожи на то, к чему Сань привык дома, луна напоминает ему луну над Кантоном. Этим вечером ее диск неровен и цветом подобен кости.
— Луна-а-а, — говорит он по-датски и смотрит на фонарь на углу Вестерброгаде.
Ингеборг учит его датскому при каждой встрече. Она смеется над его произношением, но одобрительно пожимает руку. Она считает слова и звуки, загибая его пальцы. До сих пор они встречались через день и всегда вечером, когда китаец не так бросается в глаза на этих длинных прямых улицах с высокими домами по обеим сторонам. Сегодня вечером Сань не выучил ничего нового. Она не пришла, но, возможно, он неправильно понял, о чем они договорились. Это напоминает ему, как мало он на самом деле о ней знает. Как мало он знает о людях, которые тут живут. «Похожа ли луна вообще на ту, что мне знакома? — думает он. — Разве она здесь не более желтая? Разве не кажется ближе?»
К счастью, охранника нет на месте; быть может, к нему пришла подружка или же он тайком попивает самогон. Сань прислушивается к стуку лошадиных копыт по мостовой и разглядывает луну. Дрожки удаляются, он выходит из тени и быстро движется к решетке, окружающей Тиволи.
Хватается за ветку и перелезает через решетку. Мгновение стоит тихо и прислушивается, а потом скользит по Китайскому городку под кронами деревьев, растущих вдоль площадки, где ежедневно смеющиеся датчанки в белых платьях и датчане в костюмах и цилиндрах снимают рикшу или платят деньги за то, чтоб их покатали в паланкине. Сань крадется мимо сцены и скамеек перед ней, передвигается из тени от одной фальшивой двухскатной крыши в тень другой. Наконец он минует вымпелы с иероглифами, написанными его собственной рукой. Внезапно кажется, что он сделал это давным-давно. Сань пригибается. Его отделяют от барака всего несколько метров, когда Хуан Цзюй появляется из ниоткуда и заступает ему дорогу.