Другая ветвь
Сань минует приземистое здание, похожее на конюшню, крыша которого вспучивается, словно купол на древней церкви. Открытия не мешают ему помнить Копенгаген таким, каким он впервые увидел его через щель в борту повозки для скота. Кто построил эти великолепные дома и дворцы? Коренные жители — те, кто создал этот город, должно быть, вымерли, и теперь Копенгаген заселила случайная кучка людей.
Он идет за луной через ночь. Вроде бы за ним снова крадется собака, но он не ускоряет шаг и не пытается отыскать ее взглядом. С чувством, что собака подбирается все ближе и ближе, Сань выходит на площадь и видит почти полную луну над церковью Спасителя. В лунном свете медная крыша колокольни матово сияет. Когда он пересекает площадь и углубляется в боковую улочку, он понимает, что его преследует не собака, а человек. Звук шагов эхом отскакивает от стен, и Сань, не удержавшись, оглядывается через плечо. Он видит темную фигуру в цилиндре и пальто. На узкой улочке темно, тут нет фонарей. Сань чувствует, как тело разрывают противоречивые порывы. Ноги хотят бежать. Мозг уже рассчитывает кратчайший путь до Лилле Страннстреде. Сердце хочет, чтобы он продолжал спокойно идти дальше. А желудок — вывернуться наизнанку. Сань видит Круглую башню над крышами домов примерно в том месте, где она и должна быть по его расчетам. Это немного успокаивает его, но гулкие шаги незнакомца приближаются.
— Стой! — кричит мужской голос. — Да, ты! Стой!
Сань останавливается. У него нет при себе ни единой монеты, ничего, что можно украсть. Вокруг ни души и не слышно ни звука, кроме шагов и дыхания незнакомца за спиной. Сань поворачивается к нему лицом; взгляд скользит по ряду темных окон здания поблизости: только в одном окне третьего этажа за занавеской горит свеча.
И вот уже мужчина стоит перед ним, угрожающе подняв указательный палец.
— Ты, — стонет он. — Это ты!
У незнакомца пепельно-серое лицо с темными кругами под глазами, две глубокие черные морщины прорезали щеки до самого подбородка. Глаза прозрачные, как стекло, желтоватые нижние зубы оскалены; от него сильно несет табаком и спиртным. Во всех чертах и движениях мужчины сквозит что-то безумное, но, когда он тянется к карману, Сань понимает, что не собирается ни кричать, ни бежать, ни защищаться. Все, на что он способен, — инстинктивно втянуть живот, если мужчина вонзит в него нож, или испустить слабый стон, если тот выстрелит из пистолета. Сань настороженно и в то же время рассеянно следит за рукой, а та, вынырнув из кармана, неожиданно сует ему визитную карточку.
— Приходи по этому адресу завтра вечером в одиннадцать часов, — хрипит незнакомец. — У меня для тебя есть работа. Тебе ничего не надо будет делать, просто сидеть тихо, как мышка. Я буду щедро платить тебе за каждые полчаса.
50
— Пойду погуляю?
Все, что Сань говорит, звучит как вопрос. Любое предложение, сказанное им по-датски с китайскими акцентом и интонацией, звучит так, будто он сомневается в каждом штрихе этого мира. Почему? Ведь у него нет причин для неуверенности. Это Ингеборг полна сомнений и опасений. Но от Ингеборг не ожидается ответа, и вскоре она остается одна в подвальной комнатке. По щиколоткам тянет сквозняк от двери.
Уже поздний вечер. Движение на улицах затихает. Все реже грохочут колеса повозок на Лилле Страннстреде; реже хлопает дверь уборной во дворе. Скоро на улицу выползут орущие пьянчуги, а кто-то выйдет во двор отлить на ночь, но сейчас это сейчас, и Ингеборг сидит, сложив ладони. На столике перед ней стоит керосиновая лампа, а рядом — слишком дорогой чайник с двумя чашками английского фаянса с голубой глазурью — она купила их следующий день после переезда в подвал. Хотя теперь это скорее кружки, потому что Сань отбил ручки и отшлифовал так, что на месте ручек остались только два шершавых кружка в гладкости глазури. Огонек лампы убавлен до минимума, и в ее слабом свете предметы на столе меняются, будто кружки — кувшинки на озере, а чайник — лебедь, величаво возвышающийся над ними. У нее слезятся глаза, в горле першит, а кожа покраснела от пребывания в подвале. Она могла бы поклясться, что лебедь движется.
Ингеборг тянется к лампе и прибавляет огня. Она ходит по подвалу, будто животное в клетке, обнюхивающее углы. Пересчитывает оставшиеся у них монеты, и их не больше и не меньше, чем она запомнила. Ингеборг трогает все в комнате. Сандалии Саня, таз, свое нарядное платье, щетку для волос, кастрюлю, поварешку и столовые приборы. Когда она касается рисунка, где китайскими иероглифами написано Ингеборг, в ее пальцах остается раскисший уголок бумаги. Рисунок настолько размяк от влаги на стене, что она не решается снять его. Она делает ревизию всех вещей, словно это вещи покойного, которые необходимо разобрать. Когда дело доходит до писчих принадлежностей Саня, она какое-то мгновение раздумывает, не достать ли их из футляра и не попробовать ли нарисовать картину. Тут же она вспоминает свой портрет, который Сань написал, а потом сжег в печке, потому что был чем-то недоволен.
«Сань видит меня сильной или слабой? — думает Ингеборг. — Готовой к борьбе или беззащитной?»
Когда раздается стук в дверь, она едва не роняет керосиновую лампу. Неподвижно стоит и прислушивается, пока ей не приходит в голову, что она не выходила на улицу уже несколько дней. Она знает почему. Ее настигло Рождество. Сердце кровью обливается каждый раз, когда она видит витрины «Магазин дю Нор» с елочными шариками и лавки, набитые рождественскими сердечками и кульками. Посмотрев на них, она спешит домой, красная от стыда. И только когда оказывается в полумраке подвала, понимает, почему на глазах выступили слезы, у нее нет денег, нет семьи. У нее есть только Сань.
Этого ей достаточно, она знает. Она поклялась, что ее никогда не заденет то, что все разговоры замолкают, когда она встает в очередь к мяснику на Николайплас или к другому ларьку рядом с рестораном «Мавен». Что она будет проходить с высоко поднятой головой под неодобрительными взглядами, делать вид что не слышит унизительных замечаний. Что она продолжит шагать по этому городу, словно он принадлежит ей. Принадлежит им. Даже если им придется перебираться через баррикады из елочных украшений.
И все же Ингеборг медлит у двери, а открывает с неприятным предчувствием: что бы ни ожидало ее по ту сторону, это не сулит ничего хорошего.
На стучавшем человеке цилиндр и длиннополое пальто с наплечниками. В руках у него конверт. Белые перчатки, очень прямая спина.
— Господин Сань Вун Сун и фрекен Ингеборг Даниэльсен?
Ингеборг знает достаточно о бедности в королевском Копенгагене, чтобы понять: никто не станет посылать такого нарядного господина, чтобы выкинуть жильцов из квартиры. Она кивает.
— Да… Ингеборг — это я.
Только когда посетитель низко кланяется и протягивает ей рукой в белой перчатке такой же белый конверт, она понимает, что он всего лишь лакей. Что его послал другой, гораздо более богатый человек. У нее колотится сердце.
— Личное приглашение на новогодний праздник, — говорит лакей, поворачивается и идет в сторону Нюхавна. Там поджидает экипаж — Ингеборг из дверей видны только задок, колесо и откидной верх. Экипаж уезжает.
Она отодвигает чайник и кружки на край стола и протирает его поверхность тряпкой. Кладет письмо на стол, некоторое время стоит и смотрит на него, потом берет кухонный нож и садится на стул. Поднимает письмо, зажав его между большим и указательным пальцами, словно это стекло, которое она не хочет захватать. Конверт с письмом действительно тяжелый, будто стекло. Она аккуратно взрезает ножом конверт. Внутри сложенная вдвое карточка из тисненой плотной желтой бумаги, похожей на картон. На лицевой стороне изображен салют. Звездочки дугой разлетаются направо и налево, так что фейерверк похож на растрепанный букет. Ингеборг вертит в руках карточку. Это приглашение на новогодний праздник. Он состоится в Ноденборге, у памятника Эмилиекиле в районе Клампенборг. Приглашение подписано господином Вильямом Фельдманном и госпожой Фельдманн.