Другая ветвь

Это имя знакомо Ингеборг. Она видела фабрику и склады торговца Фелъдманна на Бестербро. Она видела так много ящиков с товарами торговца Фелъдманна в кузовах повозок, что давно перестала обращать на них внимание. Но она не знакома ни с господином Фельдманном, ни с госпожой Фельдманн.
Готодин Сань Вун Сун и фрекен Ингеборг Даниэльсен.
Буквы, написанные черной чернильной ручкой, такие округлые и красивые, что взгляду хочется снова и снова следовать их изгибам, пока они не складываются в имена.
  
Ингеборг кладет приглашение в конверт и возвращает конверт на стол. Ставит на него сначала чайник, а потом и кружки, словно боится, что конверт может сдуть ветром. Или она таким образом хочет спрятать его. Потом раздевается и ложится спать.
Засыпает почти мгновенно. Ей снится, что она находится в большом, похожем на парк саду. Пританцовывая, углубляется в сад. Ее окружают величественные деревья, нижние листья которых, лаская, задевают ее лицо. Она продолжает танцевать, кружиться, но вдруг посреди безудержного веселья в ней начинает расти тревога. Ей нужно дотанцевать до замка по саду, но она не знает, в какую сторону двигаться. Ноги продолжают приплясывать, и она безмятежно улыбается. Танцует, двигаясь на свет, легко и грациозно, но в то же время понимает, что это не свет из окон замка, а пожар. И все равно она приближается, танцуя и выделывая пируэты, пока не чувствует жар на щеках и теле. Закрывает глаза и делает прыжок…
Ингеборг рывком садится в кровати. Сань стоит у подвального окна спиной к ней. Она не слышала, как он вернулся, и не представляет, который час. Должно быть, глубокая ночь. Сань не зажег свет, но перед его лицом в воздухе светлячок — тлеет кончик сигареты, которую он курит.
— Ты дома, — говорит она, и внезапно ей кажется, что ее собственное утверждение звучит как вопрос.
Сань говорит, не оборачиваясь:
— Прости, если тебя разбудил?
— Ты всегда меня должен будить.
Теперь она слышит шорох и чувствует бумагу кожей ладони. Кажется, будто она забрала с собой листья из сна. Вдруг она понимает, что это купюры. Не может утерпеть и пытается сосчитать их в темноте. Тут почти месячная зарплата… Ингеборг чувствует, как пересохло в горле, когда она спрашивает:
— Откуда эти деньги?
Сань затягивается. Она знает, что в портсигаре было три сигареты. Она сосчитала их вечером. Теперь осталось две.
— Это другая работа? — говорит он.
— Ты нашел работу?
— Другую работу?
Ингеборг хочет все знать и в то же время не хочет знать ничего. Что лучше для человека: знать все или ничего не знать?
Она встает, подходит к окну и встает за спиной Саня.
— Я здесь, — говорит она.
— Ты здесь? — отвечает он и кивает.
— Сегодня, наверное, другой день. Мы получили приглашение на новогодний праздник. Очень пышный праздник.
— С кем?
— Мы с ними незнакомы, но они очень богаты.
Сань не задает больше вопросов, будто его это не удивляет. Ингеборг обнимает его сзади и кладет голову ему на плечо.
— Скоро Рождество, — говорит она. — В Дании это праздник. Большой праздник для всей семьи.
Сань не отвечает. Он коротко кашляет. Делает глубокий вдох.
— Я тебя люблю?
  
51
 
Из огромных окон открывается вид на залитый светом Амалиенборг, где, по словам Ингеборг, живет король Кристиан Девятый, в том из четырех дворцов, который носит его собственное имя. Квартира находится в не менее величественном желтом здании. Перед Санем мраморный холл с лестницей настолько широкой, что на ней могли бы разминуться десять человек. Поднимаясь, он не касается перил из махагони. Квартира на четвертом этаже, и Сань понятия не имеет, насколько она велика. Когда лакей закрывает за ним дверь, кажется, что эхо отдается где-то очень далеко. Сама квартира выглядит пустой, словно хозяева выехали и забрали с собой всю мебель. Взору Саня открывается коридор, оклеенный позолоченными обоями; вдоль стен — высокие закрытые двери. Лакей проводит его в спальню, где в постели поджидает человек.
Сань здесь уже третий раз, но все еще не может привыкнуть к комнате. В гигантской спальне чувствуется хорошо знакомый Саню запах — вонь гниющего мяса. Воздух здесь пыльный и спертый. Большие окна закрыты тяжелыми темными шторами. Сань различает пятна по периметру потолка — вероятно узоры лепнины; с крючка в потолке над головой, видимо, когда-то свисала огромная люстра. Быть может, здесь прежде танцевали. Сейчас в комнате только большая кровать под балдахином, простой деревянный стул и керосиновая лампа на полу. Задача Саня — сидеть на стуле у кровати, пока человек в ней не заснет.
Бессонница выгоняла его в Копенгаген посреди ночи, так он и попал сюда. Саню не нужно ничего говорить. Только слушать то, что рассказывает наниматель.
Сань садится на стул, выпрямив спину и сдвинув колени.
— Снова ты, — говорит человек в постели, как будто Сань пришел в гости без приглашения, а не потому, что ему заплатили за то, чтобы он тут сидел.
Сань не движется.
— Снова ты!
Человек на подушках сверлит Саня взглядом.
— Когда закрываю глаза, я вижу лаву, — говорит он. — Раскаленную лаву, текущую по склону вулкана. Но потом я понимаю, что это не лава. Это кровь и гной, обрывки кожи тысяч иссеченных плетьми спин рабов.
Саню трудно понимать мужчину и еще труднее находить логику в потоке его слов, текущих без каких-либо переходов между настоящим и прошлым, сном и реальностью. И все же Сань улавливает: состояние семьи этого человека было сделано на работорговле. Где-то очень далеко и очень давно. Сам он занимался, вероятно, чем-то другим.
— Меня несут через ночь на спинах умирающих рабов. Я наследник третьей семьи из числа самых богатых семей в Дании. Наши владения больше, чем владения половины населения Ютландии. Если бы только я мог спать, как крестьянин, что без труда засыпает в вереске, надвинув кепку на лицо!
Вонь идет изо рта мужчины, будто он гниет изнутри. Однако Сань не уверен, болен ли этот мужчина физически или источник страданий находится у него в голове.
— Я делал ужасные вещи, — говорит он. — И когда я творил их, я смеялся. Смеялся! Я смеялся, смеялся, словно можно смехом стереть другого человека. Но позволь поведать тебе кое-что. Это невозможно. Невозможно…
Мужчина со стыдом отворачивается.
— Хочешь знать почему? — говорит он. — Рассказать тебе почему?
Он смотрит на Саня. Его нижняя губа дрожит, обнажая желтоватые зубы.
— Потому что взгляд продолжается гораздо дольше смеха. Взгляд никогда не исчезает.
Мужчина закрывает глаза, его лицо искажают гримасы, но постепенно мышцы расслабляются. Можно подумать, что он спит, если б не повторяющиеся глотательные движения — кажется, будто он пытается затолкать что-то обратно в горло. Так продолжается пару минут. Может, пять. Десять. Может, даже четверть часа. Наконец мужчина перестает сглатывать и открывает глаза. Он выглядит почти удивленным. Морщины разглаживаются, и на мгновение в его взгляде мелькает что-то мягкое и детское. Он лежит так несколько минут, дыша спокойно и глубоко, пока с его лица снова не исчезают все краски. Мужчина мотает головой, плечи трясутся, но это не помогает: гнев и страх опять сосредоточиваются в его глазах. Он вздыхает, приподнимается на локтях и спрашивает:
— Знаешь ли ты, что такое зло?
Сань не шевелится. Он не уверен в том, что точно понимает сказанное мужчиной, к тому же ему платят за молчание, а не за то, чтобы он возражал или отвечал, даже если теперь мужчина наклонился к нему и сверлит его неприятным пронзительным взглядом.
  
— Я тебе скажу, — шипит мужчина сквозь зубы. Лицо его покрывается сеткой морщин, глаза наполняются слезами.
— Не жить каждый день, вот что это такое, — говорит он и падает на подушки. Слезы бегут из уголков глаз по щекам к ушам. Он медленно моргает, глядя на балдахин. Наконец глаза уже не открываются, он спит с открытым ртом. Складки кожи под подбородком шевелятся во время вдоха. Выдыхает он со змеиным шипением. Сань сидит неподвижно еще несколько минут, потом поднимается, оставляет стул у края кровати и беззвучно ступает по полу большой холодной комнаты.