Фартовый (СИ)

  
Фартовый
   
Глава 1
 
Глава 1
Сумерки над Невой сгущались медленно, неохотно уступая место ночи. Ветер крепчал.
Мы сидели у распахнутых дверей сарая, как заговорщики перед бунтом.
— Не жалей, Сеня, лей гуще, — шептал Шмыга, подставляя мне кусок черствого хлеба. — Чтоб наверняка.
  
Я аккуратно, стараясь не пролить ни капли драгоценной жидкости, капал на сухари и куски хлеба. Темная, вязкая капля упала на мякиш, мгновенно впитавшись.
— Это тебе не подливка к жаркому. Переборщишь — собака сдохнет.
Мы готовили «угощение».
— Значит так, — я убрал пузырек во внутренний карман, заткнув пробкой. — Запоминай, голова садовая! — кивнул я на два холщовых мешочка, лежащих перед нами.
— В темном мешке — сонные. Для тех, кто гавкать вздумает и на контакт не пойдет. В светлом — чистые сухари и мясные обрезки. Смотри, не перепутай, а то я тебе уши оборву.
— Да понял я, понял, — обиженно фыркнул Шмыга, затягивая завязки на темном мешке. — Я ж не дурак. Темное — ночь, спать. Светлое — день, жрать.
— Логично, — усмехнулся я. — Смотри, пальцы не оближи после темного, сам рядом с собакой ляжешь и до утра прохрапишь.
Рядом, привалившись спиной к стене сарая, сидел Сивый. Он уже успел подремать и теперь с интересом наблюдал за нашими манипуляциями, пожевывая травинку.
— А им кошмары сниться не будут? — хохотнул он басом. — А то как начнут во сне выть, всю охрану перебудят.
— Им Сивый, розовые слоны сниться будут, — ответил я, вытирая руки ветошью.
Последняя полоска заката догорала, растворяясь в черноте. На небе проступали редкие звезды, но луна, к счастью, была скрыта плотными облаками.
Ушибы после драки начали ныть, напоминая о бурной дневной программе, но азарт предстоящего дела глушил боль.
— Ну, всё, — тихо сказал я, и голос мой прозвучал как выстрел в тишине. — Пора.
— С Богом, — перекрестился Сивый, сплевывая травинку.
— С Богом не получится, — криво усмехнулся я, шагая к лодке. — В таком деле Бог в сторону отворачивается. Сами справимся. Отчаливаем!
Шли бесшумно, только вода тихо журчала под килем. Шмыга теребил в руках гостинцы для кабысдохов.
Громады барж темнели на воде, как туши доисторических левиафанов.
— Сюда правь, — зашипел Шмыга, сидевший на носу. — К третьей. Тут собачка добрая, Полкаша. Подкормил пару разов, так он теперь меня за родного считает.
Мы подошли к борту. Сверху, с темной палубы, раздалось тихое, приветливое ворчание и стук хвоста о доски.
— Свои, Полкашка, свои, — прошептал Шмыга и ловко метнул наверх недоеденный кусок мяса.
Сверху зачавкали.
— Давай, лезь, глянь, чего там, — скомандовал я.
Шмыга, цепляясь обезьяной взлетел наверх.
— Ну? — поторопил я шепотом. — Мука?
— Ща… — Шмыга засунул руку в разрез, потом в рот. — Тьфу ты! Гадость какая!
— Чего там?
— Семечки какие-то… Мелкие, жесткие. — Он сплюнул в воду. — Конопляное семя, кажись! Птиц кормить или масло давить.
— На хрен оно нам? — вызверился я шепотом. — Кашу я тебе из него варить буду?
— Так собака ж добрая… — оправдывался Шмыга, свешиваясь с борта.
— Я те щас веслом перекрещу, собаковод хренов! Надо туда, где не собака добрая, а где мука или гречка! Или еще чего интересного. Отчаливаем!
Мы оттолкнулись от борта с бесполезным грузом.
Подплыли к следующей барже. Эта сидела в воде еще глубже.
Едва мы приблизились, сверху раздался злобный, хриплый рык. Собака не лаяла, она именно рычала, готовясь броситься.
— Эта все равно лаять будет, — прошептал Шмыга, вжимая голову в плечи. — Зверюга, а не пес.
— Значит, ужинать пора, — я достал из темного мешка пару сухарей, пропитанных лауданумом. — На, жри, цербер.
Я размахнулся и закинул приманку на палубу. Рычание смолкло, послышалось жадное чавканье и стук зубов.
— Ждем, — скомандовал я. — Пока лекарство подействует, проверим соседнюю. Греби, Сивый.
Мы сделали круг, подойдя к барже поменьше. Там охраны не было слышно — видимо, собака спала на другом конце. Шмыга снова слазил наверх, проверил.
— Гречка! — радостно шепнул он сверху. — Крупная, ядрица!
— Добро. Запоминай место. А теперь — назад, к муке. Клиент должен был созреть.
Вернулись. Тишина. Только плеск воды.
— Шмыга, глянь.
Мелкий поднялся, заглянул через фальшборт.
— Спит, — хихикнул он. — Лапы раскинул, язык вывалил. Хоть на хвост ему наступай.
— Отлично. Работаем. Сивый, Шмыга, наверх. Я на приеме.
Парни забрались на палубу.
— Ого… — донесся сверху сдавленный голос Сивого. — Сеня, тут кули неподъемные! Пятипудовые! В воду уйти может.
Пять пудов — восемьдесят кило с гаком. Да еще в неудобном, пузатом мешке, который норовит выскользнуть.
— Не дури! — шикнул я снизу. — Веревки вяжите!
И кинул им моток крепкой пеньковой бечевы.
— Вяжите за уши мешка, и кантуйте к борту. Вдвоем! Не поднимайте, а волоките! Потом по веревкам спускайте, а я тут приму. Только плавно, если уроните — дно проломим, и пойдем ко дну вместе с мукой.
Сверху запыхтели, заскрипели доски палубы. Показался первый грязно-серый куль. Он полз через борт, как огромная гусеница. Веревка натянулась, затрещала.
— Ух, — сипел Сивый от натуги.
В это время я в лодке растопырил руки, принимая груз. Мешок лег на дно ялика тяжело, как могильная плита.
— Еще давай!
Второй куль лег рядом, а там и третий. Лодка осела на сантиметров десять. Еще два куля, и я понял, что хватит.
— Хватит! — скомандовал я.
Когда Сивый и Шмыга спрыгнули обратно, лодка опасно закачалась.
Ялик замер, дрожа на воде. Нас было трое, плюс двести сорок кило. Перебор. Явный перебор.
— Сеня, мы ж сейчас булькнем… — с ужасом прошептал Шмыга, боясь шевельнуться.
С тоской я посмотрел на воду. Черную, ледяную. Либо бросать мешок за борт, либо рисковать, либо… разгрузить балласт.
— Гребите к берегу, — сказал я, расстегивая куртку.
— Ты чего? — вытаращил глаза Сивый.
— Жить хочу. И гречку жалко.
Раздевшись, тут же задрожал от холода.
— С Богом, — выдохнул я и, стараясь не качнуть лодку, перевалился за борт.
Ух ты, е-мое, как ожгло-то!
Сердце екнуло и пропустило удар. Словно тысячи иголок вонзились в кожу одновременно. Вода оказалась не просто холодной — она была ледяной, обжигающей, выбивающей воздух из легких. Нева и летом не сильно теплая, а тут — считай, середина сентября…
— Ух… — вырвалось у меня сквозь стиснутые зубы.
Ялик сразу приподнялся, будто вздохнув свободнее.
— Сеня! — испуганно пискнул Шмыга.
— Греби, идиот! — прошипел я, цепляясь пальцами за корму лодки.
Сивый налег на весла. Лодка медленно, тяжко двинулась к берегу. Я болтался сзади, как поплавок, чувствуя, как холод пробирается внутрь, сковывая мышцы. Ноги свело почти сразу, но я терпел, подгребая рукой.
Эти двести метров показались мне вечностью.
Когда ноги коснулись дна — илистого, вязкого, — я был уже синий.
Наконец мы уткнулись в берег, и я выполз на песок, стуча зубами так, что казалось, они сейчас раскрошатся. Тело била крупная дрожь.
— Раз… разгружай! — выстучал я, натягивая сухую куртку прямо на мокрое тело. — В сарай тащите! Бегом!
Парни, видя мое состояние, без лишних слов похватали тяжеленные мешки и поволокли к сараю.
— А я… я пока греться… — просипел я и, тут же начал вытирать себя дерюгой, а потом одежду одел, сразу стало лучше.
Пока я выбивая дробь зубами и пытаясь вернуть чувствительность окоченевшим конечностям, конвейер не останавливался.
Жадность — двигатель прогресса, а голод — лучший мотиватор. Ялик, скрипя уключинами, сходил к крупяной барже еще раз, пока я прыгал на берегу, отогреваясь.
  
— Принимай! — сипел Сивый, выкатывая на берег очередной серый куль.