Фартовый (СИ)

В этот момент кусты затрещали.
Сивый тут же бросил мешок и схватился за весло.
— Свои! — раздался из темноты знакомый голос.
На поляну, отдуваясь и вывалились Кот и Упырь. Вид у них был запыхавшийся.
— Явились, не запылились, — выдохнул я, продолжая растирать плечи. — Чего так долго?
— Мы ж не на крыльях. Пока туда, пока обратно… Ноги стерли по самую задницу, — Кот махнул рукой, переводя дух.
  
— Все нормально?
— В лучшем виде, — оскалился Кот. — Студента на конку посадили.
— А Варя?
— Варвару лично доставили, — вставил Упырь. — Как хрустальную вазу. Довели до самых ворот приюта.
— Она нам еще ручкой помахала. Спасибо, говорит, — подхватил Кот.
— А обратно — чуть не бегом, — вздохнул Упырь, разминая гудящие ноги.
— Молодцы, хвалю, а теперь впрягайтесь. Сейчас добиваем муку, потом переходим на гречку. Васян скоро телегу подгонит, надо быть готовыми.
Кот и Упырь, кряхтя, скинули куртки и полезли помогать разгружать ялик.
Еще два раза сходили к той барже.
— Принимай! — сипел Сивый, выкатывая на берег очередной белесый куль.
— Харэ муку таскать! — скомандовал я. Хлеб — всему голова, но каша тоже нужна. Меняем курс. К гречневой давай!
С гречкой дело пошло веселее — мешки были чуть компактнее, хоть и такие же тяжелые. Сделали пару ходок.
Тем временем появился Васян со своим мерином.
— Стоп машина! — объявил я. — Бросаем все и грузим телегу.
На берегу царила суета. Васян уже подогнал телегу к самому спуску, и парни, кряхтя и поминая чью-то мать, грузили добычу. Если стащить пятипудовый куль с баржи в ялик было делом нелегким, то затащить его на телегу оказалось и вовсе нереально тяжело. Парни надрывались, и если бы не здоровяки Сивый и Васян — хрен бы у нас что получилось.
— Ты сейчас загружен под завязку. Сверху кладите рогожу, чтоб груз не светить. Кот, Упырь: вы идете с телегой. Васян правит, вы — по бокам. Идете через город, но аккуратно. На Невский не суйтесь.
— А куда везти-то? — спросил Васян, поправляя сбрую на смирной, ко всему привычной лошадке.
— В приют. Там разгружаетесь. Занесете в дровяной сарай. Ворота наверняка закрыты, перелезете и откроете. Только Ипатыча насмерть не перепугайте: решит еще, что воры залезли. Как разгрузите — Васян пусть с телегой и вы чешите к Чернышову мосту.
— Зачем? — не понял Кот.
— Затем. Мы с Сивым и Шмыгой пойдем водой. Сделаем крюк. Захватим еще пару мешков и встретим вас на Фонтанке, у спуска. Мы как эти кули попрем от моста до приюта? Они же неподъемные. Парни перетащат все, а потом к нам мы и это отвезем. Всё ясно?
— Ясно.
— Тогда — вперед и с песней. Трогай!
Телега, тяжело скрипнув, двинулась в темноту. Проводив ее взглядом, я повернулся к своей команде.
— Ну, речники, последний рывок.
Вновь на баржу. Закинули в ялик два куля гречки — больше брать побоялись. Плыть далеко, частично — по Неве. Речная волна хоть и невысокая, но кто знает? Береженого бог бережет.
Шмыга прыгнул на нос, впередсмотрящим.
— Отчаливаем!
Выйдя на середину Невы, мы попали под ветер. Он здесь гулял вольно, пронизывая до костей, но гребля согревала.
— Давай, навались, Сивый, — подбадривал я, сидя на корме. — Вспомни, как Митрич тебя учил.
— Так Нева сама несет. Чего надрываться-то? — простодушно спросил он.
— Того, что время дорого. Греби, как на галерах, нам до рассвета надо успеть. Да и с братвой как бы не разминуться!
Сивый, не говоря больше ни слова, навалился на весла.
Слева по борту поначалу тянулся район Пески. Берег здесь был темным, неприветливым. Редкие, тусклые огоньки в окнах каких-то лабазов и складов лишь подчеркивали черноту. Ни набережных гранитных, ни гуляющей публики — только чернота и глухие заборы.
— Тихо! — вдруг шикнул Шмыга, припадая к бортам. — Огни!
Глянул вперед, всматриваясь вдаль.
Там, впереди, разрезая темноту мощным лучом прожектора, шел катер. Низкий, хищный силуэт, труба дымит, на корме — здоровенный флаг.
— Речная полиция, — определил я, чувствуя, как холодеет спина. — Обход делают.
— Спалят нас фараоны! Вон какой фонарь у них! — запричитал Шмыга.
— Не спалят, если дергаться не будем. Суши весла!
Мы замерли.
Катер прошел метрах в трехстах от нас, ближе к фарватеру. Луч прожектора скользнул по берегу, выхватив из темноты какие-то кучи мусора и сваи, мазнул по воде, не дойдя до нас всего ничего, и ушел дальше.
До нас донеслись обрывки разговора и пьяный смех с борта катера.
— Пронесло, — выдохнул Сивый.
— Повезло, что они ленивые, — кивнул я. — Дальше идем.
Постепенно берега менялись. Темные Пески остались позади. Справа по борту потянулись парки, деревья черными скелетами нависали над водой. Слева начали появляться первые признаки цивилизации — гранитные набережные, ровные ряды фонарей, отражающихся в воде длинными желтыми столбами.
Город спал, но это был уже другой город. Не бандитская Лиговка, а парадный Петербург.
— Скоро поворот на Фонтанку, — сказал я, вглядываясь в очертания мостов впереди. — Там, у Летнего сада, пост может быть. Так что идем тихо. Дышим через раз.
Мы скользили вдоль так называемой Гагаринской набережной. Здесь город уже не спал мертвым сном. Редкие экипажи проносились по брусчатке, стук копыт разносился над водой далеко, отражаясь от гранита.
— Эй, Пришлый, — зашипел с носа Шмыга, вытягивая шею. — Там стена! Реку перегородили!
Встревожившись, я глянул вперед. Действительно, поперек Невы, от берега до берега, покачиваясь на черных волнах, лежала темная, низкая полоса.
— Без паники, — осадил я мелкого. — Это Воскресенский мост. Плашкоутный.
— Чего? — не понял Шмыга.
— На баржах он стоит. А сверху — помост. А впереди, за ним, еще один будет — Литейный.
— И как мы пролезем? — Сивый почесал нос. — Подныривать, что ли? Там же зазора никакого нет!
— Ждать будем. Табань!
Сивый погрузил весла в воду, стал подгребать против течения, удерживаясь в тени гранитной набережной.
Воскресенский мост был головной болью для всех лодочников. Под ним не пройдешь, это натуральная дамба. Единственный шанс для ночных бродяг вроде нас — разводка.
— Гляди, — толкнул я Сивого. — Началось.
Со стороны моста донесся тяжелый скрежет металла, лязг цепей и натужный вой лебедок. Темная полоса посередине реки дрогнула и начала медленно, неохотно разрываться. Огромные плашкоуты поползли в стороны, открывая проход для каравана барж.
Вода в проходе тут же забурлила.
Снизу, от Литейного, уже шел небольшой буксирчик, пыхтя трубой и волоча за собой пустую шаланду. Он низко, басовито загудел, требуя дороги у встречных барж.
— Это наш шанс. Сивый, навались! — скомандовал я. — Идем в кильватере за буксиром. Прилипнем к нему, как банный лист.
— Там же болтает! — испугался Сивый. — Захлестнет!
— Не захлестнет, если в саму струю не полезешь. Держись правее, в тени шаланды. Там полицейский катер на разводке дежурит, нам под фонарь никак нельзя.
Мы рванули вперед.
Буксир входил в разведенный пролет, изрыгая клубы черного дыма и искры. Мы, как маленькая рыбка-прилипала, скользнули следом, прячась за высоким бортом баржи.
Слева, на полицейском катере, горел прожектор, шаря лучом по воде. Свет мазнул по корме буксира, по борту шаланды…
— Голову пригни! — шикнул я на Шмыгу.
Мы вжались в дно ялика, сливаясь с мешками.
Нас качнуло. Тяжелая волна от буксира ударила в борт, ялик скрипнул, вода плеснула через край, обдав колени ледяным душем.
— Черпай! — гаркнул я шепотом.
Шмыга принялся бешено выливать воду, пока Сивый, высунув язык от усердия, выгребал из водоворота, оставленного винтами буксира.
  
Проскочили.
Мост сомкнулся за спиной.
Но расслабляться было рано. Впереди, за поворотом реки, вырастала новая громада. И она пугала куда больше, чем деревянные плашкоуты.