Фартовый (СИ)

Я слушал внимательно, кивая каждому слову. Все шло по сценарию. Клиент проявил агрессию, отказался от крыши и применил насилие к парламентеру.
— Значит, смеялись… — задумчиво протянул я. — И платить отказались наотрез. И угрожали.
— Отказались! — рявкнул Кот. — Еще и добавили, что письмом нашим подтереться могут!
— Ну, это они зря. — Я похлопал Кота по грязному плечу. — Не кипятись. Ты все сделал правильно. Свою порцию получил, и теперь у нас руки развязаны.
  
Я повернулся к Упырю, который стоял, сжимая в кармане свинцовые шарики. В его бесцветных глазах не было ни жалости к Коту, ни злости. Только холодное ожидание работы.
— Ну вот. — Я усмехнулся. — Раз они письмо не поняли, придется переходить к наглядной агитации. Упырь, твой выход.
Кот перестал отряхиваться и поднял на меня глаза. В них полыхнула мстительная радость.
— Сейчас? — спросил он.
— Прямо сейчас. Пока они там победу празднуют и чай пьют с кренделями. Испортим им аппетит.
  
Глава 9
 
Глава 9
Интерлюдия
В магазине «Моды» на Невском проспекте царила благостная, пахнущая дорогими духами и деньгами суета.
Амалия Готлибовна, поправив кружевной воротничок, величественно плыла между прилавками, одаряя постоянных клиенток благосклонными улыбками. Торговля сегодня шла бойко. Дамы, прячась от сырой петербургской осени, охотно скупали французские ленты, страусиные перья и бархатные ридикюли.
Где-то в подсобке возился Готлиб, пересчитывая вчерашнюю выручку. Приказчики, вышколенные и расторопные, порхали вокруг покупательниц, рассыпаясь в любезностях.
Настроение у фрау Амалии было превосходное. Его не испортил даже утренний инцидент с тем грязным оборванцем. Наоборот, он лишь вселил в нее уверенность в себе и ее служащих. Как ловко Петер спустил этого щенка с лестницы! Как смешно тот плюхнулся в лужу!
«Тридцать рублей… — фыркнула она про себя, поправляя на полке шляпку с вуалью. — Наглые побирушки. Думают, если написали каракули на бумажке, я дрожать буду? Пфуй! Да я здесь хозяйка! Я!»
Она бросила взгляд на огромную цельную витрину, выходящую на проспект. Сквозь чистое, как слеза, стекло было видно серую улицу, экипажи и мокнущих прохожих. А здесь, внутри, было тепло, светло и безопасно. Это стекло отделяло ее мир, мир успеха и достатка, от уличной грязи.
— Ах, мадам, этот цвет вам удивительно к лицу! — проворковала она полной даме, примерявшей боа. — Шарман!
Дама зарделась от удовольствия и потянулась к кошельку.
И в этот момент мир раскололся.
Сначала раздался резкий, сухой звук. Чпок! Будто кто-то с силой ударил кнутом.
Почти одновременно с этим звуком в центре огромной витрины прямо на уровне глаз появилась белая звездочка. От нее, как лучи, побежали змеящиеся трещины. А на паркет, звякнув, упал тяжелый свинцовый шарик, прокатившийся прямо к ногам оторопевшей покупательницы.
— Was ist das? — пролепетала Амалия, застыв с открытым ртом.
В магазине повисла тишина. Приказчик замер с рулоном ткани в руках. Дамы испуганно обернулись к окну.
Никто не успел ничего понять. Через секунду, когда Амалия только набирала воздух в грудь, чтобы возмутиться, прилетел второй снаряд.
На этот раз удар пришелся чуть ниже, в то место, где стекло уже дало слабину.
ХРЯСЬ!
Случилось нечто невообразимое. Огромное, дорогое полотно витрины, гордость магазина, не выдержало. Оно на мгновение выгнулось внутрь, а затем с чудовищным, напоминающим обвал грохотом рухнуло на пол, разлетаясь на тысячи сверкающих кинжалов.
Осколки брызнули во все стороны, рассекая шелк и бархат, царапая лакированные прилавки.
— А-а-а-а! — истошно завизжала полная дама, бросая боа и в ужасе прикрываясь руками.
Хаос накрыл «Моды» мгновенно. Покупательницы с визгом бросились врассыпную. Приказчики пригнули головы, спасаясь от стеклянного дождя.
В проем, где только что было стекло, ворвался холодный, сырой ветер с улицы, неся с собой шум Невского проспекта и запах конского навоза.
Амалия Готлибовна стояла посреди этого разгрома, и лицо ее стремительно меняло цвет: от мертвенно-бледного до багрового.
Шок сменился осознанием. Потом — ужасом. А затем — диким, неконтролируемым бешенством.
— Полиция!!! — взвизгнула она так, что заложило уши. — Готлиб!!! Нас убивают!!!
Из подсобки, спотыкаясь и роняя счеты, выбежал перепуганный муж, но было уже поздно. Ветер гулял по магазину, трепля кружева, а на полу среди осколков лежали два свинцовых шарика.
* * *
На другой стороне Невского, в тени глубокой подворотни, мы стояли вчетвером, с удовольствием прислушиваясь к звону стекла.
Упырь медленно опускал рогатку. Его глаза блестели. Он уже потянулся было в карман за третьей пулей, глядя на соседнее окно, поменьше.
— Хорош. — Я положил руку ему на плечо, останавливая. — Хватит с них. Уходим.
Упырь с сожалением вздохнул, пряча оружие за пояс.
— Жаль… — буркнул он. — Я б им там все покрошил. Стекло-то звонкое, хорошее.
Рядом, прислонившись к стене, стоял Спица. Он был бледен как мел. Его трясло — то ли от холода, то ли от пережитого. Он смотрел на суету, начавшуюся напротив: выбегающих людей, машущего руками мужика, осколки на тротуаре.
Но постепенно, по мере того как до него доходило произошедшее, страх в его глазах уступал место другому чувству. Глубокому, темному удовлетворению. Он видел, как мечется та, что оставила на нем отметину и выгнала его как собаку. Он видел, как разрушен ее идеальный, недоступный мирок.
На губах моего приютского приятеля появилась слабая, кривая улыбка.
— Так ей… — прошептал он одними губами. — Так ей, гадине.
И мне это нравилось больше всего: на моих глазах забитый, зашуганный подросток превращался в нечто иное. В существо с чувством собственного достоинства. С самолюбием. С гордостью.
Похоже, я в Спице не ошибся. Далеко пойдет.
Кот же вообще не скрывал эмоций. Он сиял, несмотря на разбитую губу и грязную одежду. Для него этот звон разбитого стекла был слаще музыки.
— Видал⁈ — Он толкнул меня локтем, забыв про субординацию. — Видал, как сыпанулось⁈ Вдребезги! Вот это я понимаю — разговор!
Я усмехнулся, глядя на дело рук наших.
— Стекло хрупкое, свинец тяжелый, а жадность наказуема, — констатировал я.
По улице уже бежал, дуя в свисток, растерянный городовой. Вокруг магазина начала собираться толпа зевак.
— Валим, — скомандовал я, надвигая козырек картуза на глаза. — Представление окончено. Антракт.
Мы развернулись и, не привлекая внимания, растворились в проходных дворах. Мы отошли на пару кварталов, нырнули в проходной двор и только там сбавили шаг. Адреналин бурлил в крови, требуя выхода.
— Спица. — Я посмотрел на нашего проводника, который все еще тяжело дышал, но глаза у него горели нездоровым, лихорадочным блеском. — Ты говорил, у нее еще две лавки есть?
— Ага, — кивнул он. — На Садовой, где шляпки, и на Гороховой, маленькая.
— Отлично, — прищурился я. — Пока она здесь истерику катает и городового мучает, остальные точки работают. Никто там подвоха не ждет. А значит…
Жестко усмехнувшись, я обвел взглядом свою зондеркоманду.
— Значит, банкет продолжается. Прогуляйтесь-ка вы, братцы, по тем адресам.
— По всем? — спросил Упырь, позвякивая оставшимися свинцовыми шариками в кармане.
— По всем! Вынесите ей все стекло. Чтоб ни одной целой витрины не осталось. Пусть ветер гуляет. Пусть знает, что от нас не спрячешься. Кот, ты с ними. За старшего.
  
— Я? — удивился он.
— Ты. Головой отвечаешь. Твоя задача — смотреть по сторонам. Чтоб чисто было. Если шухер — свистишь и уводишь парней. Не дай бог попадетесь — голову оторву. Работать быстро: подошли, бахнули, ушли. Никаких разговоров, никаких геройств. Понял?