Фартовый (СИ)
Его душило унижение.
Он, Иван Дмитрич Козырь, без пяти минут Иван, хозяин района, был публично выпорот. Его карательный отряд, который должен внушать ужас, растоптан. Это позор. Если слух пойдет — а он пойдет! — над ним будет смеяться вся Лиговка. А смех убивает авторитет быстрее пули.
Козырь отшвырнул Фильку к стене и тяжело оперся руками о стол.
— Иван Дмитрич… — подал голос Добрый, стоящий у двери.
— Иван Дмитрич, Рябой-то… Он же в полиции. — Добрый замялся, но все же договорил: — Надо бы лекаря к нему заслать. Или адвоката. Выкупить, пока в беспамятстве. Свой же человек. Нельзя бросать, вдруг заговорит…
Козырь медленно повернул голову. В его глазах был лед. Абсолютный, мертвый холод.
— Свой? — переспросил он тихо. — Свои работу делают, а не кишки на кулак наматывают.
Он выпрямился, брезгливо отряхивая манжеты.
— С простым делом не справился — дурак. И обосрался! На кой мне такой калека нужен?
— Но он же… — попытался возразить Добрый.
— Заткнись! — рявкнул Козырь. — Пусть сидит. Сдохнет — туда и дорога. Палец о палец не ударю. А заговорит… — Козырь криво усмехнулся. — Достанем и язык отрежем.
Злость уходила, уступая место холодному, расчетливому бешенству. Эмоции мешают делу. Сейчас нужна голова.
— Кремня найдите или солдатиков расспросите, чего там произошло. Надо знать точно. Наверняка Пришлый это… — проговорил Козырь, глядя на свое отражение. — Слишком он бойкий. Прыткий. Много бед от него.
Козырь взял со стола серебряную вилку, повертел ее в пальцах и с силой воткнул в деревянную столешницу.
— Слушайте сюда. Пришлого мне найти. Любой ценой. Но не кончать. — Он обвел взглядом присутствующих. — Живым мне его притащите. Целым. Я с ним сам поговорю. Объясню, в чем он неправ. По душам побеседуем… Шкуру с него спущу, лентами. Живьем. Чтоб молил о смерти, как о празднике. И только потом — в Неву, рыбам.
Козырь выдернул вилку из стола.
— Пусть вся Лиговка знает, кто найдет нору Пришлого — озолочу.
— Поняли, Иван Дмитрич! — гаркнул Добрый.
— Иди, — махнул рукой Козырь.
Когда дверь закрылась, он налил себе новый бокал вина. Рука его не дрожала. Игра перестала быть томной. Теперь это было личное.
* * *Быстро дойдя до приюта, я первым делом отправился в лазарет.
Толкнул дверь и поразился контрасту с тем, что видел здесь в прошлый раз.
Комната была тщательно вымыта. Сивый лежал на кровати, укутанный в чистое одеяло.
На фоне белого льна он смотрелся забавно и непривычно.
Вокруг него хлопотали две пигалицы в серых платьях. Одна, чуть постарше, с тугой русой косой, меняла влажную тряпку на лбу Сивого. Вторая, совсем малая, поправляла подушку, что-то нашептывая.
Услышав скрип двери, они обернулись.
— Как он? — спросил я тихо, прикрывая дверь и кивая на кровать. — Кричит? Бредит?
Старшая чернявая с карими глазами покачала головой, отжимая тряпку над ведром.
— Спит больше, Сеня, — серьезно, по-взрослому ответила она. — Доктур был уже. Осмотрел его, говорит, хорошо перевязан. Сказал, повязку не трогать, пусть пока присыхает. Жар, говорит, к вечеру может подняться, тогда водой поить.
— Молодцы, — кивнул я. — Как звать-то вас, сестры милосердия? А то не припомню, — повинился я.
— Я Катя, — бойко отозвалась старшая. — А это Дуня.
Меньшая шмыгнула носом и спряталась за спину подруги.
— Добро. Катя, Дуня. Смотрю, справляетесь, порядок навели.
Девчонки закивали, расцветая от похвалы.
— А сейчас брысь на минуту, — скомандовал я, видя, что Сивый смотрит на меня. Мутным, пьяным от боли и слабости взглядом. — Пошептаться нам надо.
Они юркнули мимо меня в коридор, тихо притворив дверь. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тяжелым, хриплым дыханием Сивого.
Подойдя ближе, я придвинул табурет, скрипнув ножкой по полу.
Сивый дернулся было, пытаясь приподняться на локтях, но я тут же накрыл его плечо ладонью, вдавливая обратно в подушку.
— Сень… — прошелестел он. Губы пересохли.
— Лежи, лежи, герой. — Я легонько коснулся его плеча, удерживая. — Не дергайся.
Мне было трудно начать.
— Извини, брат, — наконец выдавил я, глядя на свои руки. — Опростоволосился я. Мой косяк. Недоглядел, подставил тебя под перо. Думал одно, а оно вон как…
Сивый слабо качнул головой.
— Брось, Сень… Ты ж не знал…
Он сглотнул, собираясь с силами.
— Я слышал, Сень… Сквозь морок слышал, когда меня тащили. Как ты орал, как доктора этого трясли… Я думал — все. Бросите. Кому я, обуза, нужен с дыркой? На улице таких добивают или просто уходят…
В его голосе задрожали слезы. Не от боли — от чего-то другого.
— А я вон… — Он провел рукой по белой простыне. — Чисто… Тепло… Едой пахнет. Девки вон скачут… Как в раю, Сень. Я в чистом с роду не спал.
Он посмотрел на меня, и в этом взгляде было больше, чем в любой клятве на крови. Преданность. Собачья, верная, до гроба. Он понял, что теперь он не просто уличный бродяга, а часть семьи. И своих мы не бросаем.
Мне стало не по себе от этого взгляда. К горлу подкатил ком.
— Ладно тебе, — буркнул я, скрывая смущение. — В раю… Рано тебе еще в рай. Нам здесь дел хватит. Ты это… выздоравливай.
Я встал, поправил одеяло, хотя оно и так лежало ровно.
— Жри давай побольше. Бульон, кашу — все, что дают, мечи в топку. Спи. Силы копи. Ты мне в строю нужен, а не на койке. Понял?
— Понял, — едва слышно выдохнул Сивый и прикрыл глаза. На лице его застыло умиротворение.
Я постоял еще секунду, глядя на него. Живой. И это главное. Теперь надо было навестить Варю. У меня к ней был особый разговор.
От лазарета я направился в учебную комнату. Еще не успел открыть дверь, как уже услышал задиристый стрекот швейной машинки. Тишину здесь рвал на куски настойчивый звук.
Тка-тка-тка-тка-тка!
Я остановился в дверях, наблюдая.
Варя с напряженным лицом, закусив от усердия губу и наморщив лоб, как школьница над задачей, ритмично нажимала широкую, чугунного литья педаль, вращая большой, ажурный маховик. Машинка бодро стучала иглой, с пулеметной скоростью пробивая ткань.
Вокруг Вари, как воробьи на ветке, жались девчонки. Пять пар глаз неотрывно следили за тем, как под лапкой машины бежит строчка.
— Ну что, освоилась? — спросил я, перекрывая стрекот.
Варя вздрогнула, нога соскочила с педали. Машина смолкла. Девчонки прыснули в стороны, освобождая мне проход.
— Сеня! — Она повернула ко мне раскрасневшееся, счастливое лицо. — Ты глянь только!
И ласково провела ладонью по черному чугунному боку агрегата.
— Я ж раньше нос воротила, дура была. Думала, блажь это барская, сломаю, не совладаю… А она! — Варя восторженно всплеснула руками. — Она ж сама шьет! Челнок ходит ровно, нитку не рвет, стежок к стежку — как по линеечке! Я вручную так и за час не сделаю, что она за минуту настрочит. Ткань любую берет — хоть ситец, хоть сукно в три слоя! Чисто зверь, а не машина!
— Зверь полезный, — усмехнулся я, осматривая комнату. Углы завалены обрезками, на столе — мелок, ножницы. Обычная рабочая обстановка.
— Варь, дело есть. Спешное.
И кивнул на девчонок, что грели уши рядом. Варя поняла без слов.
— А ну брысь отседова, идите на кухню! — скомандовала она строго, но без злобы. — Помогите там с обедом разобраться. Живо!
Стайка испарилась, только пятки засверкали. Мы остались одни.
Я взял со стола огрызок мела и кусок грубой дерюги и начал объяснять.
— Смотри сюда.
Мел заскрипел по ткани, оставляя белые, жирные линии.
— Мне нужна сбруя. Хитрая. Вот здесь — петля на плечо. Здесь — ремни крест-накрест, через спину, чтоб не елозило. А вот тут, под левой мышкой — карман. Кожаный, жесткий.
Я быстро набросал схему кобуры. Той самой, что в моем времени носил любой уважающий себя опер, а здесь пока не видели.
— Вот такой карман под наклоном, — пояснил я, чиркая мелом. — Чтоб предмет сидел плотно, рукоятью вперед. И чтоб под пиджаком не оттопыривало. Выкроишь?