Фартовый (СИ)

Варя посмотрела на рисунок. Взгляд ее изменился. Она не была дурой.
— Хитро, это под… — спросила она тихо, не поднимая глаз.
— Это под инструмент, Варя, — мягко, но весомо поправил я. — Под тяжелый слесарный инструмент. Время сейчас такое… рабочее.
Она помолчала секунду, разглядывая схему. Потом кивнула.
— Кожу найду. Голенище есть яловое, крепкое. Сделаю.
— Добро. Теперь — еще кое-что… И, пожалуй, главное.
  
Я выразительно кивнул на окно.
— Зима на носу, Варя. А мои орлы в рванье ходят. Сивому вон последние штаны распустили. Остальные тоже в обносках. Ну и мелкие не в шубах на собольем меху бегают. Не дело это.
Варя, внимательно слушавшая меня, кажется, уже начала понимать, куда я клоню.
— И чего ты хочешь?
— Одеть их надо. Всех. Штаны стеганые. Куртки-душегрейки, чтоб немаркие, но теплые, на хорошем сукне. И мне… — Я оглядел свою куртяшку. — Мне пальто нужно. Приличное. С воротником. И куртку попроще.
Варя грустно усмехнулась, покачала головой.
— Замахнулся ты, Сень… Руки-то у меня есть, и девчонок подсажу строчить, они рады будут копейку заработать. Но из чего шить-то?
Она развела руками.
— Сукно, драп, ватин — это ж деньги какие! Разве что на Сенной у старьевщиков рванья набрать да перелицевать…
— Ну нет. Никакой Сенной, — отрезал я. — Наносились уже чужих вшей. Хватит. Мои люди будут ходить в новом. В своем.
— Так где ж взять? — удивилась она. — В лавках цены — не подступись.
— Будет тебе ткань, Варюша, — сказал я твердо. — И драп будет, и сукно. Ты, главное, машинку правильно смазывай, чтобы снова не забастовала, да иголки готовь. Работы будет много.
Варя хотела что-то спросить, но, глянув мне в глаза, промолчала.
— Так, давай-ка снимай с меня мерку, — скомандовал я, раскидывая руки в стороны. — А парней я тебе по одному присылать буду, чтоб не пугать.
Она взяла желтый сантиметр, подошла вплотную, осторожно обвила ленту вокруг моей груди, касаясь пальцами лопаток, потом перешла к плечам.
Сняв мерку и записывая цифры, она, не поднимая глаз, спросила как бы невзначай:
— А… Константин Сергеевич как поживает? Студент, который? Давно его не видно.
Голос у нее при этом самую малость дрогнул.
Скосив глаза, я заметил, что щеки у Вари слегка порозовели, и она слишком уж старательно выравнивала сантиметровую ленту.
— Студент-то? — Я усмехнулся. — Жив-здоров, науку грызет. Я как раз к нему собираюсь. Навестить надо, дело к нему есть.
Варя отступила на шаг, сматывая ленту в рулончик. Румянец на щеках стал ярче.
— Ну… ты это… — Она замялась, глядя в пол. — Скажи тогда, что Варвара ему, мол, кланяться велела.
— Передам, — кивнул я, пряча улыбку. — Обязательно передам. В лучшем виде.
Подмигнул ей и направился к выходу.
Ноги сами несли по знакомому маршруту.
До 4-й Рождественской я добрался быстро. Дом купца Суханкина встретил меня пятнами облупившейся лепнины. Я нырнул в темную арку. Знакомая кривая вывеска «Мебелированные комнаты „Уют“» над входом в подземелье висела все так же косо.
Я спустился по скользким, вечно мокрым ступеням. Остановился перед низкой дверью и коротко, по-свойски постучал.
За дверью сразу стихло шуршание — хозяин затаился. Тишина повисла напряженная, пугливая.
— Кто там? — раздался наконец настороженный голос.
— Свои, открывай.
Долго возились с засовом. Наконец дверь приоткрылась, и в щели испуганно сверкнули очки. Увидев меня, Костя выдохнул и распахнул створку шире, пропуская внутрь.
Каморка встретила меня привычным тяжелым духом сырого камня и старых книг. Настоящий каменный гроб. Единственное окно — узкая бойница под самым потолком — упиралось в тротуар, и сейчас там, за мутным стеклом, ритмично шлепали чьи-то грязные, стоптанные сапоги.
— Напугал. Я уж грешным делом подумал, хозяйка за деньгами пришла. Или… еще кто похуже.
— Хозяйка подождет. — Я прошел в комнату, отодвинул стопку книг и присел на край шаткого табурета. — Дело есть, студент. Серьезное.
Костя отложил перо, потер уставшие глаза пальцами, перепачканными чернилами.
— Что за дело, Сень?
— Мне нужен револьвер. Хороший. Смит-Вессон, кольт или наган. Из магазина, легально, с патронами.
Костя грустно усмехнулся.
— Так сходи и купи. Ах да… Ты же у нас человек без паспорта.
— Именно. А у тебя он есть. Ты студент… ну, почти. Вид интеллигентный. Тебе продадут без вопросов. Деньги я дам. Сверху накину за беспокойство.
Я ждал, что он согласится. Дело-то плевое — зайти, купить, отдать. Но Костя вдруг побледнел. Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза.
— Не выйдет, Сеня, — глухо сказал он. — Ничего не выйдет.
— Почему? Боишься? — нахмурился я. — Никто не узнает. Купишь якобы для себя, для самообороны. Время сейчас неспокойное.
— Да не в страхе дело! — Костя резко открыл глаза, и я увидел в них отчаяние. — Ты не понимаешь? Я — меченый. У меня волчий билет.
Он схватил со стола какой-то документ и швырнул его мне.
— Меня же вышвырнули из университета за вольнодумство и участие в несанкционированных сходках. Я под надзором полиции, Сеня! Моя фамилия в списках Охранного отделения.
Он нервно рассмеялся, и смех этот был похож на кашель.
— Если я куплю что-то в оружейном магазине, приказчик первым делом сообщит в околоток. И знаешь, что будет? Ко мне придут жандармы с обыском. Я для империи — элемент неблагонадежный.
Я молчал. План рухнул. О легальном стволе можно было забыть. Студент оказался в той же ловушке, что и я, только клетка у него была другая.
— Хреново, — констатировал я. — Ладно, забудь. Ствол я в другом месте найду.
Я посмотрел на него внимательнее. Худой, дрожащий от холода, в комнате, где из еды — только чернила.
— Слушай, Костя… А чего ты здесь сидишь, раз с учебы погнали? Почему домой не едешь? У тебя же семья где-то. Мать, братья.
Костя ссутулился еще сильнее, спрятал руки в рукава пальто.
— Не могу я, Сеня. Не могу.
— Гордость не пускает?
— Стыд, — тихо ответил он, глядя в пол. — Отец умер год назад. Я старший в семье. И обещал… Клялся, что выучусь, получу диплом, стану человеком. Буду матери помогать, братьев на ноги подниму. Вся семья на меня молилась. Последние гроши мне посылали, лишь бы я учился!
Он поднял на меня влажные глаза.
— И как я вернусь? Исключенным? С клеймом бунтовщика? Без диплома, без будущего? Сказать матери: «Прости, мама, я все профукал?» Нет, Сеня. Лучше уж тут сдохнуть от чахотки или голода, чем так.
— И что ты делаешь? — спросил я, кивнув на бумаги.
— Пытаюсь восстановиться. Пишу прошения, занимаюсь самообразованием. Переписываю лекции для богатых лоботрясов за копейки… Надеюсь, что простят, восстановят…
— Не восстановят, — жестко сказал я. — Системе такие не нужны. Ты просто время теряешь и здоровье гробишь.
Костя промолчал. Он и сам это знал, просто боялся признаться.
Я почесал подбородок. Оружия нет — это плохо. Но передо мной сидел умный, грамотный человек, который пропадал зря. А я не любил, когда ресурсы пропадают.
— Вот что, студент, — сказал я деловито. — Хватит дурью маяться. Есть у меня для тебя предложение.
Костя скептически хмыкнул.
— К себе зовешь? Извини, я по карманам шарить не умею.
— Зачем по карманам? У тебя голова есть, вот ею и работай. Вот смотри, — я подался вперед, — сейчас я был в приюте. Там всем заправляет Владимир Феофилактович. Добрый он, но зашивается. С бумагами, с хозяйством. Ему помощник нужен как воздух. А детям — учитель. Грамоте учить, счету, может, по химии чего. А то растут как трава.
Костя удивленно моргнул.
— В приют? Меня?
  
— А что? Смотри: первое — крыша над головой. Там тепло, топят исправно. Второе: еда. Не ресторан, но каждый день. С голоду не помрешь. Третье: ты при деле. Будешь детей учить — это работа благородная, совести не противная. И главное — ты будешь рядом.