Фартовый (СИ)

— Погорельцы мы! — голосила одна, дородная тетка с красным лицом. — С Ямбургского уезду! Все сгорело, все дотла! Коровка-кормилица, изба, скарб! Подайте, православные, Христа ради!
А чуть поодаль, оттирая плечами настоящих нищих, стояли крепкие парни в армяках и картузах, надвинутых на глаза.
Я увидел, как один из них, рыжий детина, грубо толкнул в плечо местного старика-калеку на костылях, пытавшегося протянуть руку за копейкой.
  
— Пшел отседова, гниль! — прошипел он. — Занято тут!
Прыщ, вынырнувший из-за тумбы, дернул меня за рукав.
— Они, Сень! Вон те, в армяках! А бабы эти с ними.
Я кивнул. Схема старая: гастролеры. Нахрапом занять хлебное место, собрать сливки и свалить. Мой взгляд зацепился за того самого калеку на костылях, которого шуганул рыжий. Он сидел в стороне у самой стены, прижимая к лицу грязную тряпицу, сквозь которую проступало темное пятно крови.
— Ждите здесь, — бросил я парням. Подошел и присел перед стариком на корточки.
— Что случилось, отец? — спросил я негромко. — Кто тебя обидел?
Старик отнял тряпку от лица. Губа разбита, из носа течет юшка.
— Да вот… — прошамкал он. — Ироды эти… Пожарники понаехали вчерась. Говорят, неча тут стоять, наше место теперича. Пнули, костыль выбили… А я ж тут, сынок, десять годков стою… Меня и батюшка знает…
Он сплюнул розовую слюну и зашептал, озираясь:
— Ты их не слушай, что они там воют. Не погорельцы они. Бумага у них — липа, печать там курицей мазана. Вон того видишь? Патлатого, что у колонны семечки лузгает? Морда еще вытянутая, чисто лошадиная… Это Сенька Лошадь, с Охты. Конокрадом был, пока ему хребет не перетянули. А баба та, что громче всех голосит, — Манька Косоротая, девка кабацкая с Лиговки. А теперича, ишь ты, святая страдалица!
Вдруг старик дернулся и схватил меня за рукав:
— Гляди! Гляди, ироды чего творят! Вон, Яську нашего забижают!
Я резко обернулся. Чуть в стороне один из пожарных — здоровый лоб в овчинном тулупе — ухватил за шиворот мелкого пацаненка.
— Я те сказал, гнида, вали отседова! — рыкнул верзила и с размаху отвесил пацану тяжелую оплеуху. Яська взвыл, а амбал встряхнул его, как щенка: — Тут теперь наша земля!
Мне стало все ясно.
Если полезем в лобовую, нас просто задавят. Нет, честная драка для дураков. Нам нужна победа, а не синяки.
Я медленно поднялся, сунул руки в карманы, нащупывая холодный свинец. Вернулся к своим. Васян, Кот, Упырь и Спица ждали, сжимая кулаки.
— Видели? — сухо спросил я.
— Видели, — прорычал Васян. — Пойдем, намнем им бока, Сень?
— Намнем, — кивнул я. — Не спешите. Врага надо брать хитростью. Сбить с толку, разделить, а потом гасить поодиночке. Слушайте сюда…
Спустя три минуты мы отошли за угол собора, туда, где массивная ограда отбрасывала густую тень, скрывая нас от глаз толпы. Место было идеальное — глухой закуток, куда благочестивые прихожане не заглядывали.
Я повернулся к Прыщу. Малец переминался с ноги на ногу, шмыгая носом, но в глазах горел злой огонек мщения.
— Ваш выход, — сказал я тихо. — Задача простая. Подходите, кидаете в них камнем или грязью. Орете погромче, дразните. Как только они дернутся за вами — рвите когти сюда. Только не всей толпой их тащите, а одного–двоих. Понял?
— Понял, Сень, — кивнул Прыщ. — Я им сейчас устрою погорельцев.
И ватага мелких, подобрав с земли по увесистому булыжнику, рванула к паперти. Мы вжались в стены.
Секунда. Другая. С паперти донесся звонкий, наглый детский крик:
— Эй, вы! Рвань огородная! Лошадиные морды!
Раздался глухой удар камня о дерево или чью-то спину.
— А ну валите отсюда, пока целы! — визжал Прыщ. — Погорельцы липовые! Вшивые!
Тут же раздался грубый, ревущий бас:
— Ах ты ж, крысеныш! Ну все, хана тебе! Стоять, гнида! Уши оторву!
Топот маленьких ног застучал по брусчатке, приближаясь к нам.
— Бежим! — орал Прыщ. — Они гонятся!
Из-за угла пулей вылетели наши мелкие, пронеслись мимо и юркнули за дальние выступы фундамента. А следом, тяжело топая сапогами, вылетели двое. Первым, размахивая кулачищами, несся тот самый патлатый — Сенька Лошадь. Лицо его перекосило от ярости, длинные волосы растрепались. За ним, пыхтя, бежал еще один пожарник: коренастый, в рыжем зипуне.
— Куда вы, сучата… — прохрипел Лошадь, влетая в наш закуток.
И тут он замер.
Справа, как гора, навис Васян. Слева оскалился Кот.
Лошадь осекся. Напарник врезался ему в спину, затормозив. В глазах патлатого мелькнуло сначала недоумение, потом понимание, что это не случайные прохожие, и, наконец, животный страх.
— Э… вы че, мужики? — сипло спросил он, пятясь. — Мы тут это…
— А мы то, — глухо бросил я. — Пришли помочь погорельцам догореть. Разговоры кончились. Бей! — рявкнул я.
Васян с ревом, похожим на медвежий рык, бросился на коренастого. Тот попытался выхватить что-то из-за пазухи, наверняка нож, но не успел. Васян впечатал ему в челюсть кулак, утяжеленный свинчаткой. Звук был страшный — влажный хруст, словно арбуз уронили на камни. Коренастого подбросило, ноги оторвались от земли, и он мешком рухнул в грязь, закатив глаза. Одного удара хватило, чтобы выключить свет.
Сенька Лошадь оказался шустрее. Он взвизгнул и попытался нырнуть мне под руку, чтобы прорваться обратно к своим. Не вышло. Я перехватил его движение, шагнул навстречу и коротким, тычковым ударом всадил свинчатку ему под дых. Воздух со свистом вылетел из его легких. Лошадь согнулся пополам, хватая ртом воздух, как рыба на льду.
— Лежать! — Кот подскочил сбоку и с размаху опустил кулак ему на затылок. Патлатый рухнул на колени, потом ткнулся лицом в землю. Упырь и Спица тут же навалились на упавших, добавляя ногами по ребрам — для верности, чтобы не вздумали встать.
— Тихо! — шикнул я. — Не зашибите насмерть.
Два тела лежали у наших ног. Коренастый был в глубокой отключке, изо рта пузырилась кровавая пена. Лошадь стонал, свернувшись калачиком и держась за живот. Мы стояли над ними, тяжело дыша.
— Готовы, — констатировал Васян, потирая кулак. — Крепкие лбы.
— Это только начало. — Я пнул Лошадь носком сапога, проверяя кондицию. — Двоих убрали. Осталось еще. Тащите этих в кусты, чтоб глаза не мозолили. И идем за остальными. Главный спектакль впереди.
Но тут из-за угла показались остальные. Видимо, Прыщ перестарался с дразнилками, или пожарники чего почуяли. Их было трое. Крепкие, злые мужики в поддевках. Увидев лежащих товарищей и нас, стоящих над ними, они замерли лишь на долю секунды.
— Ах вы ж гниды! — взревел передний, бородач с перебитым носом. — Наших бьют!
— Вали их! — гаркнул второй и, не раздумывая, кинулся в атаку.
В узком проходе за собором закипела настоящая свара. Тут уже не было места хитрости — только грубая сила и жестокость. Васян принял на себя бородача. Тот попытался ударить с размаху, но Васян, словно каменная глыба, даже не шелохнулся, приняв удар на плечо. А в ответ выбросил свой кулак. Свинчатка сделала свое дело — бородача отбросило к стене, он сполз по кирпичам, хватая ртом воздух, а там и Кот на него прыгнул. Упырь и Спица вдвоем насели на второго, сбивая его с ног подсечками.
На меня пошел третий. Щуплый, вертлявый, с бегающими глазами. Он не стал махать кулаками. Его рука метнулась за пазуху, и в тусклом утреннем свете хищно блеснула сталь. Нож.
— Попишу! — взвизгнул он, делая выпад мне в живот.
Внутри все сжалось в ледяной комок. Но тело сработало быстрее мыслей.
Я отшатнулся, пропуская лезвие в сантиметре от куртки. И тут же, пока он не успел вернуть руку, шагнул вперед, сокращая дистанцию. Перехватил его запястье, выворачивая кисть, а правая рука с зажатой свинчаткой коротким, страшным хуком врезалась ему в челюсть.
  
ХРЯСЬ!
Вертлявый выронил нож, ноги его подогнулись. Он рухнул как подкошенный, сразу уйдя в глубокий нокаут.
— Так им! Так им, дай по сусалам! — раздался восторженный детский визг. Я глянул краем глаза. Рядом, пританцовывая от возбуждения, крутился Яська — тот самый мелкий, которого только что били на паперти.