Фартовый (СИ)

— Это уже хлеб, — кивнул я. — Если заказ дадут — мы себя сами прокормим.
— Если дадут… — эхом отозвался директор. — Но это все мелочи, Арсений.
Лицо Владимира Феофилактовича помрачнело, стало серым и старым.
— Вчера приют посетил генерал Липгард, Иван Осипович. Человек старой николаевской закалки. Из тех, у кого пуговицы на мундире заменяют совесть, а устав — Евангелие.
  
Я напрягся.
— И чего хотел его превосходительство?
— Долго бродил по залам, брезгливо трогал колонны, стены ковырял тростью. И все удивлялся, почему детей еще не распределили по казенным заведениям после того несчастного происшествия с Мироном Сергеичем.
Владимир Феофилактович передразнил скрипучий генеральский бас:
— Анархия! Что это за самоуправство? Какой-то воспитатель возомнил себя директором и требует деньги у порядочных людей! Иван Осипович так и заявил: напишет представление в Ведомство учреждений императрицы Марии и в городскую думу пойдет. Порядок, говорит, наводить будет.
Я почувствовал, как внутри закипает холодная, злая решимость.
Порядок наводить. Знаем мы их порядок. Разогнать всех к чертям собачьим по работным домам, где дети мрут как мухи, а здание — под склады или казармы отдать. Или себе под дачу приписать.
— И что, денег тоже не дал? — спросил я, хотя и так знал ответ.
— Ни гроша, — подтвердил Владимир Феофилактович, опуская голову на руки. — Сказал, что по закону мы вообще существовать не должны. Так что скоро нагрянет комиссия.
Я лишь усмехнулся.
— Не вышвырнут, — тихо сказал я. — Пусть пишет. Бумага все стерпит. А мы посмотрим, чья возьмет. Общественное мнение такое общественное.
Я похлопал себя по карману, где лежал список адресов.
Выйдя от директора, я услышал внизу шум и увидел лекаря, что в лазарет шел, и рванул на чердак.
Я буквально взлетел по лестнице.
— Подъем, братва! — скомандовал.
Кот и Упырь, которые уже успели примоститься на каких-то старых тюфяках, вопросительно подняли головы. Яся же что-то ногой ковырял.
— Лекарь приехал, — бросил я. — Блюм внизу, в лазарет пошел. Так что сворачиваем посиделки. Яську надо показать, да и Сивого проведать.
Мы скатились вниз и направились к лазарету. У самой двери я притормозил.
— Ну, с Богом, — выдохнул я и толкнул створку.
В нос ударил тяжелый, густой дух карболки, смешанный с запахом гниющего мяса и лихорадочного пота.
Карл Иванович Блюм стоял у кровати Сивого. Он как раз менял повязку.
Я подошел ближе, и сердце екнуло. Сивый выглядел плохо.
Гораздо хуже, чем вчера. Лицо его горело нездоровым румянцем, на лбу выступила крупная испарина, губы потрескались и посерели. Он метался в бреду, что-то бессвязно бормоча, пальцы скребли простыню.
Сама рана выглядела жутко — края покраснели и припухли, сквозь бинты проступала желтовато-зеленая дрянь.
— Карл Иваныч? — тихо окликнул я.
Блюм обернулся, поправил пенсне окровавленными пальцами в перчатках.
Вздохнул он тяжело.
— Плохо дело. — И кивнул на рану. — Нагноение пошло. Сепсис. Жар сильный. Организм борется, но… яд в крови гуляет. Может и не выдержать воспаления. Сердце слабое, истощенное уличной жизнью.
Я стиснул зубы, глядя на друга. Мы его вытащили с того света, приволокли сюда, в тепло… Неужели зря?
— Что нужно? Лекарства? Деньги? — спросил я жестко.
— Время, — развел руками фельдшер. — И молитва, если верите. Примочки делаю, рану чищу, но я не Господь Бог. Кризис будет сегодня-завтра. Если переживет — выкарабкается.
Он закончил перевязку, укрыл Сивого простыней и вытер руки тряпкой.
Я подтолкнул вперед дрожащего Яську, который прятался за спиной Упыря.
— Давай, герой. Выходи. Показывай свой сувенир.
Яська, всхлипнув, протянул левую руку.
Блюм брезгливо осмотрел.
Кот отвернулся, Упырь лишь поморщился.
Блюм потыкал пинцетом. Яська даже не ойкнул — чувствительности там уже не было.
— Гангрена, сухая, переходящая во влажную, — констатировал немец без эмоций, словно говорил о погоде. — Некроз тканей. Кость задета.
— Ну сто, залесись меня? — с надеждой спросил Яська, заглядывая доктору в глаза.
— Залечу, — кивнул Блюм. — Пилой.
Яська побледнел, качнулся и отдернул руку, прижав ее к груди.
— Как… пилой? Да вы осуели тут, сто ли?
— Ампутация, мой юный друг. Резать надо. Эти два пальца мертвы, их уже не спасти. Если их не убрать, гниль пойдет выше, на кисть. А там и до локтя недалеко. Или до могилы.
— Не дам! — взвизгнул Яська, пятясь к двери. — Мои пальсы! Не дам лезать!
— Твои, твои, — успокоил я его, положив тяжелую руку на плечо и не давая убежать. — Только они тебя убивают.
Я посмотрел на фельдшера.
— Режьте, Карл Иваныч. Прямо сейчас. Пока он не передумал.
Но Блюм отрицательно покачал головой, снимая пенсне.
— Найн. Я не возьмусь.
— Почему? — искренне удивился я. — Вы ж фельдшер.
— Я фельдшер, а не хирург! — возмутился он. — Тут кость пилить надо, суставы вычленять, лоскут формировать, чтоб культя рабочая была. Инструмента у меня нет подходящего, эфира нет. На живую пилить? Он же от болевого шока умрет у меня на столе! Нет, ищите настоящего доктора. В больницу везите, в хирургию.
Я выругался про себя. В больницу…
— Ладно, — кивнул я. — Понял. Спасибо за правду, Карл Иваныч.
И повернулся к Яське, который зашелся мелкой дрожью.
— Не дрейфь, малец. Найдем мы доктора. Сделает все как надо, чистенько. Будешь как новенький, только чуть легче весом.
Бросив взгляд на бледного Сивого, я вздохнул, а Кот и Упырь пару минут постояли с ним рядом.
Мы вышли из лазарета в коридор. Настроение было паршивое. Сивый плох, с Яськой проблема, которую надо решать срочно… Мальчишка семенил рядом, глядя на меня снизу вверх преданными, но испуганными глазами. Он понимал, что его судьба сейчас висит на волоске.
— Сень… — прошелестел он. — А сто мне тепель делать-то? Лука-то… того.
— Что делать, что делать… Жить, — буркнул я. — Работать будешь. Я ж сказал — при деле будешь. Пальцы не голова, без них прожить можно.
Яська помолчал, переваривая. Потом, видимо, любопытство пересилило страх перед ампутацией.
— Сень, а как это — «фолтосник»? — спросил он, смешно морща лоб. — Ты говолил — фолтосник… Это кто такой? Стекла мыть, сто ли?
Кот, шедший сзади, фыркнул. Упырь тоже криво улыбнулся.
— Стекла мыть… — передразнил Кот. — Ага. Изнутри.
Я остановился. Ситуация дурацкая, но надо было как-то разрядить обстановку, сбить этот мрачный настрой после лазарета. Да и проверить мальчишку в деле стоило прямо сейчас.
— Форточник, Ясь, это птица высокого полета, — усмехнулся я. — Это тот, кто в любую щель без мыла пролезет. Вот смотри.
Мы как раз проходили мимо окна в конце коридора. Окно было старое, арочное, с широким подоконником и массивной рамой. В верхней части была открыта форточка.
— Видишь дырку? — указал я на форточку.
— Визу.
— Получится у тебя туда нырнуть? Прямо сейчас?
Яська глянул на форточку, на меня, потом снова на форточку. В глазах его, только что полных слез, загорелся азарт. Он прикинул размер.
— А то! — фыркнул он. — Запросто!
— Ну, давай. Покажи класс.
Я подсадил его на подоконник.
— Давай, лезь. Как будто за тобой черти гонятся. Кот, держи его за ноги, чтобы не вывалился наружу.
Яська мгновенно преобразился. Из забитого, дрожащего заморыша он превратился в ртуть. Он не лез, а втекал. Сначала голова, потом плечи — одно за другим, змеиным движением, — потом подтянул тощее тело… Ни звука, ни скрипа. Секунда — и он уже наполовину там, висит, уцепившись ногами за раму, балансируя на грани гравитации.
  
— Ого! — восхищенно присвистнул Кот. — Гляди, Сень, чисто уж!
Яська, довольный произведенным эффектом, свесил голову, улыбаясь во весь щербатый рот.
— Ну как, Сень? Нолмально?
И в этот самый момент дверь в коридор торжественно выплыл Владимир Феофилактович, расшаркиваясь перед важным гостем.