Фартовый (СИ)

— Это софистика! — возмутился он.
— Это жизнь. Давайте так: мы заселяемся тихо. Никакого официального разрешения вы нам не даете. Мы просто… там живем. Сделаем вид, что вы нас не замечаете. Как голубей.
— Арсений!
— Послушайте, — перебил я его, наваливаясь грудью на стол. — Мы никого не побеспокоим. Ходить через приют не будем. Ход заколотим. Лазить будем через черный, что в переулок, петли смажем. С улицы — сразу на крышу. С вашими воспитанниками пересекаться не станем. У вас — своя жизнь, у нас — своя. Тише воды ниже травы.
  
Феофилактович снял пенсне и начал протирать его платком. Руки у него дрожали.
— Это авантюра… Если узнают…
— Не узнают, если сами не скажете. А нам, Владимир Феофилактович, деваться некуда. Не звери же мы, чтоб на морозе подыхать. Вы же добрый человек, христианин. Не выгоните же вы нас в снег?
Я давил. Ставил перед фактом. Он понимал, что силой меня не выгнать — городовых он звать не станет.
— Ох, Арсений… — простонал он, надевая пенсне обратно. — Вгонишь ты меня в гроб. Ладно… Если вход отдельный… И чтоб тихо! Никакого шума, пьянок, драк!
— Могила, — кивнул я. — Слово даю.
Первый раунд был за мной. Теперь нужно было закрепить успех и подсластить пилюлю.
— И вот еще что, Владимир Феофилактович. Я ж понимаю, что вам проблему создал. Но я и решение принес. — И кивнул на горы бумаг. — Вижу, зашиваетесь вы. Тяжело одному хозяйство тянуть?
Директор горестно махнул рукой.
— Не то слово. А еще за детьми следить, учебный процесс… Ипатыч в этом деле не помощник.
— Во-от, — протянул я. — А у меня есть человек. Золотой. Студент. Константином звать. Умница, интеллигент, из хорошей семьи. Почти закончил институт, но… — я сделал неопределенный жест рукой, — обстоятельства. Выгнали. Восстанавливаться пытается.
Феофилактович насторожился.
— Выгнали? За что? Политический?
— Да какой там политический, — отмахнулся я. — Так, молодо-зелено, за правду пострадал. Но парень честный, грамотный. Ему сейчас тоже угол нужен и стол, чтоб заниматься. Так вот, — я подался вперед, — возьмите его к себе, Владимир Феофилактович! Помощником. С детьми поможет — грамоте учить, арифметике, истории. Он же педагог прирожденный, спокойный, вежливый. Прям как вы.
Владимир Феофилактович задумался. Видно было, что предложение заманчивое. Помощник ему был нужен как воздух.
— Студент, говоришь… Незаконченный… И тоже без жилья? Арсений, ты меня без ножа режешь. Опять какой-то сомнительный элемент. После твоих… — он кивнул на потолок, намекая на моих парней, — мне еще одного вольнодумца не хватало. Опять же, что у него будет с жалованием?
— Владимир Феофилактович, — сказал я с укоризной. — Я вас хоть раз подвел? Врал вам?
Он замялся.
— Ну… в целом нет. Деньги ты приносил, продукты доставал…
— Вот. И сейчас правду говорю. Костя — клад. Если не возьмете — жалеть будете. Пропадет парень на улице, сопьется или сгинет. А так — и вам польза огромная, и доброе дело сделаете. Спасете душу интеллигентную. А с жалованием — решим. Он уроки за проживание давать будет. Ну а за помощь вам — накинем по самому минимуму. Деньги найду.
Я встал, давая понять, что разговор окончен.
— Он завтра придет. Вы просто посмотрите на него, поговорите. Не понравится — гоните в шею. А понравится — будет у вас правая рука.
Феофилактович посмотрел на меня. Вздохнул так, что бумажки на столе шевельнулись.
— Господи, да за что мне это… Ладно. Пусть приходит. Погляжу я на твоего студента. Но ничего не обещаю!
— Конечно, — улыбнулся я. — Только посмотреть. Владимир Феофилактович. Еще один вопрос есть. Бумажный. — Помнится, мы с вами уговор имели. Насчет списка благотворителей. Вы сделали?
Директор тяжело вздохнул и полез в ящик стола.
— Сделал, Арсений. Сделал… Только толку-то?
Он вытащил папку, развязал тесемки и протянул мне несколько листов плотной бумаги, исписанных с двух сторон его аккуратным, каллиграфическим почерком с завитушками.
— Вот. Список. Я, как ты и просил, отобрал самых… состоятельных и известных.
Я взял список, пробежался глазами. Работа была проделана серьезная. Феофилактович знал город и его тузов.
Первыми шли представители высшего света и чиновничества:
Его Высочество Принц Александр Петрович Ольденбургский — попечитель, известный своей благотворительностью.
Графиня Софья Владимировна Панина.
Действительный статский советник Победоносцев.
и др.
Дальше шел купеческий и промышленный цвет Петербурга:
Григорий Григорьевич Елисеев — глава Торгового товарищества Братья Елисеевы.
Николай Николаевич Брусницын — кожевенный король.
Варгунины — бумажные фабриканты.
Сан-Галли Франц Карлович — чугунолитейный магнат.
Нобели — нефть и механика.
и др.
Ну и в конце разные общества: Императорское Человеколюбивое общество, Общество попечения о бедных и больных детях.
— Солидный список, — хмыкнул я, щелкнув ногтем по бумаге. — Золотое дно. Если хоть десятую часть растрясти — приют жировать будет. Кажется, вы и сами отправляли письма?
Феофилактович опустил голову, разглядывая свои стоптанные штиблеты. Плечи его поникли.
— Отправлял, Арсений. И не только отправлял. Я… ходил.
Он помолчал, собираясь с духом. Видно было, что воспоминания эти ему неприятны.
— К кому мог, к тем ходил лично. Пороги обивал. К Брусницыным ездил, на Васильевский. К Елисеевым в контору пробовал пробиться. Думал, личный визит, так сказать, уважение окажу, расскажу о нуждах наших сиротских…
— И как? — спросил я, хотя ответ уже читал на его лице.
— Как… — горько усмехнулся он, не поднимая глаз. — Дальше передней не пустили. У Брусницына приказчик вышел, глянул на меня как на вошь. Барин занят, — говорит, — не подает. У Варгуниных швейцар просто дверь перед носом захлопнул. Сказал, ходят тут всякие, грязь носят.
Голос его дрогнул.
— Я ведь, Арсений, служащий, хоть и в отставке. Учитель. А стоял там, в приемной, как мальчишка-посыльный, шапку в руках мял. Унизительно это.
Он махнул рукой.
— А некоторые… Некоторые даже приезжали. Из тех, что помельче, да купчихи, которые грехи замолить хотят.
— Приезжали? Сюда? — удивился я. — И что?
Он начал загибать дрожащие пальцы.
— Первым пожаловал купец Лапшичников с супругой. Люди солидные, в соболях. Прошлись они по коридорам, заглянули в трапезную. Сам Лапшичников вроде бы даже довольно крякнул, увидев чистые миски и то, как мелюзга кашу уплетает. Хозяйственный мужик.
Директор горестно вздохнул.
— Но вот супруга его, Дарья Тимофеевна… Страшная женщина, Арсений. Она увидела в нашем доме не спасение детей, а вертеп разбойничий. Устроила форменную истерику посреди коридора. Видите ли, девки у нас простоволосые шныряют, платки не носят! С парнями на кухне зубоскалят! Разврат! Кричала так, что штукатурка сыпалась: «Непременно из этого грех и содом выйдет! Гнездо порока!»
Я невольно хмыкнул. Разврат у них выйдет. Иди ты к лешему, старая калоша. Дети наконец-то жрут досыта, а у этой мегеры в голове одни скоромные мысли. У кого что болит, как говорится.
— А как узнала Дарья Тимофеевна, что литургии у нас месяц не было и батюшка дорогу к нам забыл, так и вовсе руками всплеснула, — продолжал жаловаться учитель. — Посмотрела на меня так, Арсений, будто я сам Антихрист и копыта в сапогах прячу. Ушли, хлопнув дверью. Даже прощайте не сказали. И ни копейки, разумеется, не оставили.
— Бог подаст, — резюмировал я цинично. — Ладно, забудьте.
— От Мальцева приказчик приезжал. Человек сухой, деловой, глаза колючие — сразу видно, деньги считать умеет. Сироты его, по правде сказать, не интересовали вовсе. Он даже в спальни не заглянул. Зато долго терся в нашей швейной.
  
— В мастерской? — уточнил я.
— Именно. Смотрел, как Варя девчонок за машинками муштрует, как они строчку ведут. Одобрил. Сказал, что дело поставлено не по-сиротски, а с умом, по-фабричному. Обещал, что все доложит господину Мальцеву. Но уж как там обернется — будет толк или нет, — пока неизвестно. Может, заказ какой дадут…