Фартовый (СИ)

Паренек поднял на меня удивленные глаза. Вопрос застал его врасплох. Он наморщил лоб, вспоминая, и от этого его лицо снова стало старым и морщинистым.
— Голячее-то? — переспросил он, шепелявя. — Ну… На Пасху, касысь. У Семеновского моста богомольсы кашу лаздавали да чаю клуску налили. Сладкого!
— На Пасху… — повторил я, чувствуя, как внутри шевельнулась глухая злость на этот мир. Сейчас был октябрь. Полгода человек жил на объедках.
  
— Ясно, — буркнул я. — Значит, сегодня у тебя снова Пасха будет. Со мной пойдешь в приют, приоденем и накормим.
Яська сглотнул, и кадык на его тонкой шее дернулся. Он ничего не сказал.
— Все, разбегаемся пока, — скомандовал я, глядя на Кота и Упыря. — К немке сходите, посмотрите, может, окна вставила.
Кот и Упырь переглянулись, но уходить не спешили.
— Сень, — подал голос Упырь, обычно безучастный ко всему. — Мы это… В приют зайти хотели.
— Куда?
— Ну, к Сивому. — Упырь почесал нос. — Проведать бы надо. Как он там, оклемался ли? Живой ли?
— Да и я зайду, — поддакнул Кот, пряча глаза и смущенно теребя козырек картуза. — У меня там… табачку ему отсыпать хотел. Скучно ж лежать бревном.
Я усмехнулся. Ишь ты, банда. Семья. Волчата, а человеческого не растеряли. Переживают.
— Ну, раз табачку… — Я махнул рукой. — Валяйте.
Васян оттолкнул ялик веслом, лодка скользнула по темной воде. Мы же двинулись в сторону Садовой. Яська семенил рядом, стараясь держаться поближе ко мне, словно боялся, что я передумаю и прогоню.
Мы подошли к воротам приюта.
Ипатьич мел двор, при виде меня он кивнул, а глядя на остальных, скривился.
Мы ввалились на кухню всей гурьбой. У огромной печи, разрумянившаяся от жара, командовала парадом Даша.
Увидев нас, грязных, мокрых, оставляющих черные следы на свежевыскобленных досках, замерла с ухватом в руках.
Она уперла руки в бока и строго глянула.
— Сеня, — сказала тихо, но так, что Кот за моей спиной сразу перестал шаркать. — Ты крест нательный потерял или совесть? Мы же только пол надраили.
Она покачала головой, сдувая со лба выбившуюся прядь.
— Не серчай, Дашутка. — Я примирительно поднял руки. — Виноваты, каемся. Маковой росинки во рту не было. Животы к хребту прилипли.
Она вздохнула, опуская ухват.
— Бедняжки… — фыркнула, но в глазах мелькнула теплая искорка. — Ладно уж. Садитесь только не за стол, а вон там, на лавку у входа, я подстелю. Каша с завтрака осталась. И хлеба горбушку найду.
Через пять минут каждый в руках держал по миске с кашей и кружке с кипятком.
Я вдруг заметил неладное. Яська держал ложку правой рукой, а левую странно поджимал, стараясь не светить ею. Но, когда он потянулся за хлебом, рукав его гнилого зипуна задрался. Я перехватил его запястье.
— А это что такое?
Яська дернулся, попытался вырвать руку, но я держал крепко. Зрелище оказалось не для слабонервных. Пальцы — мизинец и безымянный — были темно-багровыми, распухшими, кое-где кожа лопнула и из-под нее сочилась сукровица. Ногтей на них почти не было. От руки шел тяжелый, сладковатый запах гнили.
— Отморозил? — спросил я жестко.
— Ага… — прошепелявил Яська, перестав жевать. — Еще зимой, в клащенские молозы. На папелти стоял… Оно то болит, то не болит.
— Гниет оно у тебя, дурень, — констатировал я. — Гангрена начнется — по локоть оттяпают. Надо Блюму показать, срочно. Пусть чистит и мажет. А то скопытишься.
Яська испуганно замотал головой, прижимая больную руку к груди.
— Не надо, Сень! Не надо лекаля!
— Это еще почему? Жить надоело?
— Так подают лучсе! — выпалил он. — Налод жалостливый. Как увидят луку такую, слазу копейку кидают. А если вылечу — кто ж подаст? Сказут — здоловый лоб, иди лаботай!
Я вздохнул. Логика профессионального нищего. Увечье — это капитал. Инструмент заработка.
— Дурак ты, Яська, — сказал я спокойно, но весомо. — Забудь про паперть. Не придется тебе больше там стоять и сопли морозить. К делу мы тебя приставим. К настоящему.
Тот замер, недоверчиво глядя на меня.
— К какому-такому делу-то?
— К прибыльному. Но для него руки нужны. Ловкие, цепкие. И здоровые. — Я наклонился к нему через стол. — Ты сам посуди, голова садовая. Ежели у тебя рука отгниет, или культя останется — ты как народ щипать будешь? Или форточку открывать? Чем за карниз держаться станешь? Зубами?
До него начало доходить. В глазах мелькнуло понимание. Одно дело, милостыню культей просить, и совсем другое — работать по специальности, где пальцы — это все.
— Понял? — спросил я.
— Понял… — тихо кивнул он. — Ладно, плавда твоя. Давай своего лекаля, Сенька!
Доев, мы поставили посуду на лавку, и я во весь голос заговорил:
— Спасибо, хозяюшки! Накормили досыта.
— Спасибо, — тут же донеслось и от Яськи.
— Ну а мы, — я повернулся к Коту и Упырю, — делом займемся. Пошли наверх.
Черех кладовку мы поднялись по скрипучей лестнице на самый верх, под крышу. Чердак приюта был огромным, темным и пыльным. Сквозь слуховые окна пробивались лучи света, в которых плясали пылинки. Пахло сухим деревом и голубиным пометом. В углу валялся какой-то хлам: сломанные стулья, старые рамы, тряпье.
Я прошелся по гулким доскам, оценивая пространство.
— Вот что, братва, — сказал я, обводя рукой помещение. — Скоро зима, надо переезжать из сарая. Здесь обоснуемся. Сухо, тепло — труба от печи как раз здесь проходит. Места — хоть танцуй.
Кот пнул какую-то рухлядь.
Я подошел к люку, через который мы поднялись из коридора приюта.
— Этот ход досками забьем, — решил я. — Наглухо. Чтоб из приюта сюда хода не было. А вон там, — я указал на другую лестницу, — другой ход в переулок. Отдельный. Чтоб мы сами по себе, а приют — сам по себе.
— Дело говоришь, — одобрил Упырь.
— Именно, — кивнул я. — Только с воспитателем, с Феофилактовичем, перетереть надо. Чтоб он не возражал, что мы чердак оккупируем. — Я отряхнул руки от пыли. — Ну да это я решу. Он мужик понятливый, договоримся. — И посмотрел на парней. — Согласны?
— Согласны, — в один голос ответили Кот и Упырь, даже Яська кивнул.
— Здесь побудьте, и мелкого не обижать, — показал я Коту кулак.
Оставив парней осваивать чердак, я спустился к кабинету директора. Постучал для проформы и, не дожидаясь ответа, вошел.
Владимир Феофилактович сидел за столом, заваленным горами бумаг, и вид имел самый несчастный. Он что-то судорожно подсчитывал на счетах, то и дело поправляя сползающее пенсне.
— А, Арсений… — Он поднял на меня усталые глаза. — Ты? Слышал шум… Опять твои орлы?
— Мои, Владимир Феофилактович. Покормить их надо было. Но я к вам по другому вопросу. Хозяйственному.
Прошел и по-хозяйски сел на стул напротив, глядя ему прямо в глаза.
— Зима на носу, Владимир Феофилактович. Ночи холодные, скоро заморозки ударят.
— К сожалению, — вздохнул директор. — Дров мало…
— Я не про дрова. Я про моих парней. Мы сейчас в лодочном сарае кантуемся, у Каланчевской. Но там щели в палец толщиной, буржуйка не спасает. Да и скоро сарай закроют — как лед на Неве встанет, хозяин туда ялики на зимовку загонит.
Феофилактович напрягся, предчувствуя недоброе.
— И… к чему ты клонишь?
— Мы люди скромные. Нам бы крышу над головой. Чердак пустует. Огромный, теплый, труба там проходит. Голуби там гадят да хлам гниет.
Директор аж подпрыгнул на стуле.
— Чердак⁈ Арсений, ты в своем уме? Это же! И потом, как это будет выглядеть? Криминальные личности, живущие под крышей благотворительного заведения? Нет, нет и еще раз нет!
Он замахал руками, как мельница.
— Категорически не могу! Ведь я не владелец этого здания, даже не управляющий. Ну не имею я права распоряжаться и самовольно селить туда посторонних. Это подсудное дело!
  
Я выждал паузу, давая ему выплеснуть эмоции, а потом заговорил спокойно, жестко, расставляя слова как гвозди:
— Владимир Феофилактович. Вы не можете распоряжаться, верно. Значит, и разрешить официально не можете. Но и запретить — тоже. Вы же не владелец.