Фартовый (СИ)

Я повернулся к виновнику торжества. Яська стоял ни жив ни мертв, переводя взгляд с одного на другого. Он явно не привык, чтобы его судьбу обсуждали вот так.
— Ну что, Ясь, — сказал я, глядя ему в глаза. — Слышал глас народа?
Тот лишь хлопал ресницами, явно не понимая, к чему я клоню.
— Ч-чего слышал? — пролепетал он.
— Народ не против, — пояснил я доходчиво. — Парни тебе добро дают. Так что теперь твоя очередь. Ты сам-то что скажешь?
  
Яська стоял, втянув голову в плечи. В его глазах читался не просто страх, а полное непонимание самой сути происходящего. В его мире подворотен и пинков никто никогда не спрашивал: «А ты что думаешь?» Там говорили: «Пшел вон!»
— Ну? — поторопил я. — Язык проглотил? Говори как есть. Хочешь к нам или дальше будешь по углам мыкаться?
Кот, стоявший чуть в стороне, снова скривил губы в презрительной усмешке. Он набрал в грудь воздуха и уже открыл рот, чтобы выдать что-то язвительное про убогих, но я перехватил его взгляд.
— Заткнись, — тихо, но так, что мороз пошел по коже, отрезал я.
Кот поперхнулся.
— Сень, да я ж просто…
— Я сказал — пасть захлопни, — шагнул я к нему вплотную, глядя в глаза. — Ты, Кот, черту не переходи. Забыл, за что был наказан?
Он сглотнул, злобно зыкнул на Яську, но челюсти сжал. Иерархия была восстановлена.
Я снова повернулся к мелкому. Тот, видя, как я осадил одного из старших, смотрел на меня уже не просто с удивлением, а с каким-то благоговейным ужасом.
— Говори, Ясь. Не бойся.
Он шмыгнул носом, переступил с ноги на ногу в своих огромных опорках и, глядя в землю, тихо заговорил. Голос его был скрипучим, ломаным, и он отчаянно шепелявил, глотая сложные звуки.
— Я с теткой одной ланьше хлисталадничал… — начал он, запинаясь. — Она меня запеленает, как куклу, да и плосит у папелти. Жалости лади.
Он поднял на меня глаза.
— Затем вылос я. За младенса уже не гожусь, ноги из пеленок толчат. А тетку в лекалню заблали. С сисилисом. Сгнила она насуй.
Он вздохнул: по-взрослому так, тяжело.
— Вот, с год один бедую. Меня в компании никакие не белут… Мал, говолят. И толку, мол, от тебя, как от козла молоса. Пинками гонят…
Его исповедь была простой и страшной, как сама улица. Профессиональный нищий-реквизит, ставший ненужным, как только перестал помещаться в пеленки.
— Значит, как от козла молока? — переспросил я. — Ну, это мы еще посмотрим. — Я положил руку ему на плечо. Оно было тонкое и острое. — Собирайся, Ясь. Кончилось твое бедование. Пойдешь с нами.
В его глазах, привыкших к безнадеге, вдруг вспыхнул огонек.
— Тише вы, ироды… — буркнул Пахомыч, не оборачиваясь. — Вроде ушли… Пойдемте выведу.
Он отошел от ворот, перекрестился и махнул нам рукой.
— Ну, шевелитесь, окаянные, — ворчал он, ведя нас темными задворками церковного хозяйства. — Не ровен час, становой нагрянет.
Мы шли быстро, стараясь не греметь сапогами. Пахомыч вывел нас через дровяной склад к черному ходу, подальше от суеты на площади.
По дороге он то и дело косился на семенящего рядом Яську и качал головой, укоризненно цокая языком.
— Ты что ж, оголец, опять в какой-то блудняк влез? — спросил он строго, дергая мальчишку за рукав драного зипуна. — Мало тебя жизнь била? Опять с душегубами связался?
Яська вжал голову в плечи, семеня ножками, чтобы поспеть за широким шагом монаха.
— Пахомысь, ну ей-богу, не виноваты мы! — зашепелявил он, оправдываясь. — Стоял на папелти, как мыс, никому не месал. Тут эти смыри припеллись! Посалники сланые! Меня за усо от папелти уволокли, сволоси! Били почем зля!
Яська шмыгнул носом, показывая на нас.
— А лебята вот вступились. По-хлистиански за меня заступились! Ус ты, Пахомысь, их дусегубами не лугай!
Услышав про драку у храма, монах испуганно перекрестился, бормоча: «Господи помилуй».
— Ох, грехи наши тяжкие… Ладно, Бог вам судья, абы не душегубство.
Он остановился у массивной калитки, загремел засовами.
— Все, идите с Богом. И чтоб духу вашего тут не было, пока не уляжется.
Дверь распахнулась, выпуская нас в серый, сырой переулок, выходящий к каналу.
— Спасибо, отец! — бросил я на ходу. Калитка за спиной тут же захлопнулась, лязгнул засов.
Мы быстрым шагом направились к гранитному спуску, где нас ждал ялик и нервничающий Шмыга.
Я притормозил Кота, который шагал рядом, нервно насвистывая.
— Слышь, Кот. Погоди свистеть. Помнишь, я тебе наказывал слухи пособирать? Про Козыря, про его шоблу. Что люди говорят?
Кот сразу посерьезнел. Сплюнул в лужу, и лицо его скривилось в брезгливой гримасе.
— Узнавал, Сень. Хуже холеры он.
— Конкретнее, — потребовал я, ускоряя шаг.
Яська семенил сзади, навострив свои огромные уши.
— Да что конкретнее… — Кот поправил картуз. — Появился он на Лиговке лет пять назад. Никто его раньше не знал. Сначала, говорят, сам с ножичком людей щекотал за кошели, банду собрал. А потом…
Кот огляделся по сторонам и понизил голос:
— Потом он трелью занялся. Трельщик он, Сень. Паскудство.
Я нахмурился. Слово было знакомое, но не более.
— Поясни для непонятливых.
— Ну, это… Поборы, почитай, — зло пояснил Кот, сплевывая сквозь зубы. — Только не с фраеров ушастых, а с нашей же братии. Паскудная у него манера, иудина. Он мелкую сошку под ноготь взял. А там и до других дотянуться пытается. И не то чтобы опекает, а именно трелит.
— За кадык держит, — встрял Упырь, идущий с другого бока. — Подходит и шепчет: «Ведаю, что ты взял. Или долю малую мне отстегиваешь, или я тебя сыскарям сдам со всеми потрохами». Грозится в участок свести. Это и есть — трелить.
— В точку! — подхватил Кот, аж задыхаясь от возмущения. — Это ж последнее дело, гниль! Вор у вора дубинку украл — это еще полбеды. Но фараонами, легавыми пугать? Фискалить на своих?
Кот снова сплюнул.
— Он, говорят, с квартальными да приставами вась-вась. Пьет с ними, ручкается. Им долю отстегивает, они его и не трогают. А тех, кто платить Козырю отказывается — сразу вяжут. Потому его и боятся. И барыги, кто краденое скупает, все под ним ходят. Попробуй мимо Козыря сбыть — сразу в околоток загремишь.
Картина складывалась пренеприятная. Козырь был не просто бандитом. Это системный паразит, сросшийся с продажной полицией. Такого просто так на испуг не возьмешь.
— А где обитает этот паук? — спросил я.
— Штырь правду сказал — в «Лондоне», — буркнул Кот. — Дела решает, винище хлещет. А вот где ночует, где логово его, того никто не ведает. Небось сегодня у одной марухи, завтра — у другой. Много их у него, говорят.
За разговором мы дошли до воды. Ялик мирно покачивался у спуска. Я оглядел свою команду.
— Так, слушайте, — начал я распределять задачи. — Васян, Спица, Шмыга — грузитесь в лодку. Обратно грести против течения замучаетесь, так что ловите попутную баржу или буксир, цепляйтесь — и до Каланчевки.
— Понял, — кивнул Васян, уже спускаясь к воде.
— И вот еще что. — Я придержал здоровяка за локоть и понизил голос. — Насчет ночи. Сегодня коня и телегу идем брать.
Глаза Васяна блеснули.
— Мелкие, — я кивнул Прыщу и его команде, — вы тут еще покрутитесь, только аккуратно. Посмотрите, ушли ли пожарники, не вернулись ли. Если что — сразу к нам.
Прыщ козырнул, польщенный доверием.
Я же окинул Яську взглядом, думая, чего с ним делать и не отправить ли в наш сарай.
Одет он был не просто бедно — он был замотан в какие-то гнилые тряпки. Зипун висел мешком, прорехи на локтях и спине светили голым, синим от холода телом. На ногах — чудовищные, разваливающиеся опорки, подвязанные веревками, чтобы не сваливались. Как он в них бегал — загадка природы.
  
«В приюте надо пошарить, — подумал я. — Там на складе, где старье свалено, наверняка найдется что-то его размера. Штаны, рубаха… Хоть на человека станет похож. А то идет пугало огородное, люди шарахаются».
— Слышь, Яська, — спросил я. — Ты когда горячее ел в последний раз?