Фартовый (СИ)
Он обернулся ко мне, в единственном глазу стояли слезы.
— Сенька… Век Бога молить буду. Спаситель ты мой. Хоть копейку заработаю, начну долг гасить.
— Вот и ладно, — кивнул я. — Только скажи мне, отец… А что ты зимой делать будешь? Нева-то скоро встанет. Лед пойдет. На ялике много не навозишь.
Митрич ссутулился, радость его поутихла.
— Ох, не трави душу… Бедствую я зимой. Раньше грузчиком трудился в порту, мешки таскал. А теперь все, спина не гнется. Сил нет на такую работу. Сторожу иногда, да кто ж старика возьмет… Перебиваюсь с хлеба на квас.
Митрич не просто пьяница. Он речной волк. Он тут каждый камень знает, каждый склад, каждую дыру в заборе. Знает, кто куда и что возит. Тертый калач.
— Ясно, — протянул я. — Ладно, с зимой потом решим. Может, и придумаем чего. Ты вот сказал — груз утопил. Долг на тебе висит. А что за груз-то был, Митрич? Из-за чего сыр-бор?
Старик испуганно огляделся, хотя вокруг были только мои парни да Яська. Хмель развязал ему язык, и сейчас он искал сочувствия.
— Да мануфактура это была, Сень. Тюки с сукном. С Гутуевского вез. — Он многозначительно поднял палец. — Чужая мануфактура. Понял, нет?
Я прищурился.
— Не совсем. Поясни.
Митрич наклонился к моему уху, обдав перегаром:
— Ворованная она, Сень. С парохода вынесли, с мостков скинули, а я подхватил. Знакомые парни, грузчики. Сукно доброе. Я отдать должен буду, а мне — рупь с полтиной за труды. Артельщики на меня надеялись… А я утопил.
Сердце у меня застучало быстрее. Ткань. Сукно. Ворованное. Тут сама судьба мне наводку дает.
— Значит, с Гутуевского… — задумчиво повторил я. — И часто там так… перекидывают?
— Да, почитай, каждую неделю, — махнул рукой Митрич. — Там часто приворовывают. Я тебе, как на духу говорю — место гиблое, но хлебное. Ты, Сень, не гляди, что я нынче на ялике, как лягушка в болоте. Я ж бывший моряк. В порту меня каждая собака знает! Ну вот, бывает, подрабатываю.
Тут в голове моей буквально закружился целый вихрь мыслей, одна другой интересней и завлекательней. На ловца и зверь бежит! Слегка усмехнувшись, я проникновенно положил руку старику на плечо.
— Ну, я вижу, ты мужик толковый, Митрич. С пониманием. И нам с тобой, похоже, есть о чем потолковать. Парни, — обернулся я к своим, — мы с Митричем пока… обсудим навигацию.
— Ну, мы в сарай пойдем! — охотно ответил Упырь.
— Да давайте, — бросил я, снова оборачиваясь к старому моряку. — Расскажи-ка подробнее, ты с кем договаривался-то? С грузчиками?
— Да, с ними, с крючниками. Ребята душевные, но сурьезные. За утрату товара — ох как сурово взыщут!
— Ты, лучше толком объясни: если они просто тюки с парохода таскали, значит, не знают, как ткань эта выглядит?
— Да нет, конечно. Оно ж в рогоже, как положено!
— Значит, — продолжал я развивать мысль — им, по сути, плевать, тот самый это тюк или другой? Лишь бы сукно было доброе?
— Ну… выходит так. Им убыток покрыть надо.
— Так, может, поможем друг другу, Митрич? Мы тебе ткань найдем. Возьмем в другом месте. Ты долг отдашь, и ребята твои довольны будут. А нам тоже ткань нужна, на одежу.
Митрич вытаращил на меня уцелевший глаз.
— Сенька… Ты что энто удумал, я никак не скумекаю?
— Не о том думаешь. Ты мне лучше скажи, где сукно хранится? И чтоб взять можно было. Ну… взять?
Митрич почесал затылок.
— Где-где… Мест много. Если по-крупному брать…
Он начал загибать грязные пальцы:
— Ну, во-первых, Гутуевский остров. Там порт, склады. Но там черта лысого найдешь, охрана лютая.
— Не пойдет, — отмел я. — Остров. Уходить сложно. Небось, на мосту досмотр. Дальше.
— Тогда Стрелка Васильевского острова. Там пакгаузы старые, биржевые. Тканей — завались.
— Тоже мимо. Мосты. Да и центр города — не влезешь.
— Ну… Тучков буян еще есть. Островок такой, на Малой Невке.
Я снова покачал головой.
— Опять остров. Митрич, ты мне землю давай. Чтоб подъехать можно было на телеге и уехать в любую сторону. Без мостов всяких.
Митрич задумался, шевеля губами.
— Ну, есть еще Красные склады!
— Красные? У Обводного канала? — уточнил я, припоминая, что видел уже здоровенные склады возле железной дороги, недалеко от того самого проклятого Американского моста.
— Они самые, Кокоревские! Там, где Николаевская железная дорога к каналу подходит. Огромные такие, кирпичные. Там купецкие запасы лежат, и мануфактура точно есть.
Я кивнул, вспоминая эти мрачные кирпичные громадины. Забора нет. Стоят удобно: Лиговский проспект рядом, Обводный канал. Отходных путей — тьма.
— Вот это уже дело, — сказал я. — Красные подходят. Но там пакгаузов — сотня. В каком именно сукно лежит?
Митрич развел руками.
— Этого я, Сень, не ведаю. Я ж не приказчик.
— А узнать можешь? — Я пристально посмотрел на него. — У тебя ж знакомства. Грузчики твои, они ж все знают.
— Ну… — Старик замялся. — Спросить-то можно. Я к Сеньке Косому пойду, он там старшим в артели. За штофом-то можно и погутарить.
Поняв намек, я полез в карман, доставая полтинник.
— Держи. Это на лекарство и на разговор. Узнай точно: какой склад, какой номер ворот, где сукно лежит. И как охраняется. Узнаешь — долг свой считай закрытым.
Митрич сжал монету в кулаке.
— Сделаю, Сень. Сделаю!
Он, приободренный, заковылял прочь, в темноту.
Я проводил его взглядом и повернулся к сараю. Толкнул скрипучую дверь. Из темноты навстречу мне тут же метнулась лохматая тень.
— Тихо, Кукла, свои. — Я присел и потрепал по холке нашу дворнягу. Она радостно заскулила, тычась мокрым носом мне в ладонь. Хвост ее молотил по воздуху. — Ну вот, песик, — сказал я собаке, почесывая ее за ухом. — Опять у нас затык. Проблемы копятся… Но прорвемся.
Мысли в голове продолжали кружиться, наслаиваясь одна на другую.
Тут они перескочили совсем на другое. Центр города… Так, а я ведь еще не опробовал свой револьвер! Сейчас надо все проверить. Тут вон — через Неву переплыл или в пакгаузы поглубже зашел, и стреляй не хочу. Да и ялик Митрич заберет…
Поднявшись, я зашел в сарай.
— Васян, Кот, Упырь! — окликнул я парней, которые уже начали устраиваться на ночлег. — Дело есть.
— Снова? — простонал Кот. — Сень, мы ж только пришли. Ноги гудят.
— Это ненадолго. Проветримся перед сном. Васян, прыгай в ялик. Надо на ту сторону перемахнуть или хотя бы подальше отойти.
Парни, ворча, выбрались наружу. Яську я оставил в сарае под присмотром Шмыги.
Мы погрузились в лодку. Васян, как самый мощный, сел на весла. Ялик заскрипел уключинами, разрезая черную маслянистую воду.
— Куда правим? — спросил здоровяк.
— Давай за пакгаузы, к пустырю, — махнул я рукой в сторону темнеющих громад складов. — Там глухо, никто не сунется.
Васян уже набалатыкался грести, так что буквально через десять минут мы причалили к гнилым мосткам у заброшенной баржи. Место было идеальное: с одной стороны глухая кирпичная стена склада, с другой — вода. Людей нет, только крысы шуршат в кучах мусора.
— Вылезай, — скомандовал я.
Мы вышли на берег. Я нашел старый, рассохшийся ящик, поставил его на кучу битого кирпича шагах в десяти.
— Смотрите и учитесь, — сказал я парням, доставая револьвер. В полумраке «Бульдог» выглядел грозно. Короткий ствол, крупный барабан. Калибр серьезный, как у американских ковбоев. Останавливающий эффект бешеный, если попадешь, конечно.
Я взвел курок. Щелчок прозвучал сухо и четко. Прицелился в ящик. Мушки почти не видно, прорезь целика мелкая. Оружие для стрельбы в упор, от бедра.
— Бах!
Выстрел разорвал тишину, как удар грома. Вспышка ослепила. Револьвер дернулся в руке, отдавая в запястье тяжелым толчком.
Я закашлялся. Облако густого, едкого бело-серого дыма окутало нас, пахнуло тухлыми яйцами и серой.
— Тьфу ты, черт! — отмахнулся Кот. — Дымит, как паровоз!
Порох был дымный. В перестрелке это смерть — после первого же выстрела ты стоишь в облаке, как в тумане, и противник тебя не видит, но и ты ни черта не видишь.