Фартовый (СИ)

Я подошел к ящику. Дырки не было.
— Мимо, — констатировал Упырь. — С десяти шагов мазанул.
— Спокойно, — процедил я. — Пристрелка.
Вернулся на позицию. Взвел курок снова. Нажал на спуск. Щелк. Осечка. Сердце пропустило удар. Прокрутил барабан дальше.
— Дубль три.
Нажал.
БА-БАХ!
В этот раз эффект был… специфический. Вместе с выстрелом мне в лицо и в руку ударило чем-то горячим и мелким, будто песком сыпануло. Я вскрикнул, инстинктивно прикрывая глаза.
  
— Сень⁈ — дернулся Васян.
Я потряс головой, стряхивая звон в ушах. Щеку саднило. Провел рукой по лицу — на коже остались мелкие свинцовые крошки и копоть.
— Ствол кривой… — прошипел я злобно. Барабан разболтался. Пуля, вылетая, цепляла край ствола, срезая с себя свинец. Эти брызги летели во все стороны через щель между барабаном и рамкой. А еще оттуда же вырывался язык пламени. Опасно. Если рядом кто-то будет стоять — без глаз останется.
Отстрелял оставшиеся два патрона. Один бахнул, второй снова дал осечку.
Итого: из пяти патронов — два выстрела, две осечки и один плевок свинцом в лицо стрелка. Так себе результат.
Откинул дверцу барабана, вытряхнул гильзы и целые патроны на ладонь. Гильзы были закопченные, грязные. Я поднес к глазам те, что дали осечку. На капсюле — четкая, глубокая вмятина от бойка. Ударник бьет сильно.
— Значит, не в пружине дело, — пробормотал я. — Патроны дрянь!
Расковырял ногтем пулю одного из не сработавших патронов. Она шаталась. Гильза была старая, явно уже стреляная, перезаряженная кустарным способом.
— Самокрут, — сплюнул я. — Кто-то в подвале на коленке порох сыпал. Капсюли протухли или отсырели.
Парни смотрели на меня с сомнением.
— В упор убьет, если выстрелит. Но полагаться на него нельзя, — мрачно ответил я, пряча револьвер в карман.
Мы вернулись в лодку. Настроение было паршивое.
Пока Васян греб обратно к нашему берегу, я смотрел на черную воду и думал. Оружие есть, но оно говно. Механизм разболтан, нужна починка, но это полбеды. Главная проблема — патроны. Этим мусором стрелять нельзя. Убьют раньше, чем я третий раз на спуск нажму. Надо искать нормальные, заводские патроны.
— Ладно, — сказал я, когда киль зашуршал по песку у нашего сарая. — Что имеем, то имеем. Мы вернулись в сарай, когда сумерки уже окончательно сгустились, превратившись в чернильную питерскую тьму. Внутри было зябко, пахло сыростью, старыми сетями и псиной. Кукла встретила нас радостным поскуливанием.
— Шмыга, разжигай костер у реки, — скомандовал я. — Прыщ, воды тащи с Невы. Полный котел и чайник. Живо!
— Слушай сюда, банда, — начал я. — Новости у нас такие. С этим сараем мы прощаемся. Зимовать здесь — значит, к весне ласты склеить. — По рядам прошел одобрительный гул. Мерзнуть никому не хотелось. — Мы переезжаем. В приют, на чердак. Там сухо, тепло, труба горячая. Места вагон. Жить будем как короли, только тихо. Вход отдельный, с приютскими не пересекаемся.
— А барахло как потащим? — подал голос Спица. — На горбу, что ли? Тут же добра накопилось…
Я перевел взгляд на Васяна. Здоровяк сидел на чурбаке, грея огромные ладони у огня.
— А для этого, — я усмехнулся, — у нас сегодня намечается ночная прогулка. Я Васяну с утра уже говорил, коня возьмем. Готов?
— А то ж. — Васян довольно хрустнул пальцами.
— Добро, — кивнул я. Затем повернулся к мелюзге: — А вы, орлы? К Морскому Собору сегодня не ходили?
— Не, Сень, — мотнул головой один.
— Правильно. Завтра с утра сходите. Покрутитесь там, посмотрите — ушли ли пожарники, не вернулись ли. Если чисто — можно снова работать. Но аккуратно!
— Поняли, — хором ответили пацаны.
Я потер руки.
— Ну а теперь… — Я обвел взглядом присутствующих и остановился на Яське, который забился в самый дальний угол, прижимая к себе тюк с новой одеждой. — А теперь гвоздь программы. Великая помывка!
Яська вжался в стену, выставив вперед острые локти.
— Не пойду! — взвизгнул он. — Холодно! Вы меня замолозите! Ты баню обесал!
— Не заморозим. — Я закатал рукава. — Будет баня, но потом. Бочку катите! Пустую.
Кот и Упырь выволокли на середину сарая старую рассохшуюся деревянную бочку со срезанным верхом. Плеснули туда кипятка из котла, разбавили холодной невской водой из ведра.
— Мыла нет, — констатировал Шмыга, пошарив по полкам. — Обмылок был, да мыши, поди, сгрызли.
— Ничего, — усмехнулся я, зачерпывая из угла горсть чистого речного песка. — Деды наши без мыла жили и не тужили. Песочком отскребем. Он надежнее, любую грязь вместе с грехами снимает.
Яська увидел песок и побелел.
— Песком⁈ — заорал он дурниной. — Вы сто, звели⁈ Я зе не кастлюля, стоб меня песком длаить! Скулу сделете!
— Не сдерем, только лишнее уберем. — Я кивнул Васяну. — Лови его!
Васян шагнул в угол. Яська попытался просочиться у него между ног, как таракан, но Кот ловко ухватил его за шиворот гнилого зипуна.
— Куда, блохастый! — захохотал Кот, поднимая мальчишку в воздух. — А ну, разоблачайся!
— Пустите, илоды! — визжал Яська, дрыгая ногами. — Сволоси! Я кусаться буду!
— Кусайся на здоровье, — приговаривал я.
С Яськи содрали его лохмотья. Тело у него было — без слез не взглянешь: кожа да кости, синюшное, покрытое коркой въевшейся грязи.
Васян, не обращая внимания на вопли, макнул его в бочку.
— А-а-а! — заорал Яська, когда горячая вода коснулась кожи. — Свалили! Зазиво свалили!
— Нормально! — рявкнул я, высыпая ему на спину горсть мокрого песка. — Терпи! Вшей в новый дом я не пущу!
И принялся тереть его спину. Песок скрипел, сдирая многомесячный слой грязи. Кожа под моими руками краснела, но становилась чистой. Яська извивался ужом, брызгался и плевался.
— Сенька, гад! — шепелявил он, отфыркиваясь. — Больно зе! Ты мне спину плотел! До дыл плотел! Я тебе в сапоги нассу! Ей-богу нассу!
— Только попробуй, — смеялся я, зачерпывая еще песка и намыливая… то есть напесочивая ему худые плечи. — Я тебя тогда вообще в Неве полоскать буду!
Парни вокруг ржали в голос.
— Три сильнее, Сень! — советовал Кот, глядя на почерневшую воду в бочке. — Глянь, какой чумазый! Может, это и не Яська вовсе, а арапчонок? С ярмарки сбежал?
— Сам ты алап! — огрызался Яська, жмурясь от воды. — Я… я фолтосник автолитетный! А вы… живоделы! Песком живого человека! У-у-у, илоды!
— Авторитетный, авторитетный, — приговаривал я, смывая песок ковшом. — Вот отмоем, переоденем — будешь человеком. А то ходишь, воняешь, людей пугаешь. Все! Вылезай!
Васян выдернул распаренного, красного как вареный рак Яську из бочки. Кожа на нем горела огнем после такой чистки, но была чистой. Его тут же завернули в крутку.
Мальчишка дрожал, зубы выбивали чечетку, но глаза уже смотрели не со злостью, а с облегчением.
— Ну сто… — простучал он зубами. — Тепель штаны давай!
Я кинул ему.
— Одевайся, горе. И к огню, сушиться.
Через минуту Яська, облаченный в штаны, которые пришлось подкатать на три оборота, и рубаху, сидел у костра. Он выглядел нелепо, красный как помидор, но довольный. Он гладил рукав новой рубахи и блаженно щурился, глядя на огонь.
— Ну воть… — протянул он, шмыгая носом. — Длугое дело. Склипит, плавда, все… Но зато не чесется.
Он глянул на меня исподлобья.
— А пло сапоги… это я посутил, Сень. Не нассу.
В сарае грохнул хохот. Даже Кукла гавкнула, поддерживая общее веселье.
— Ладно, шутник, — улыбнулся я, вытирая руки о тряпку. — Грейтесь. А нам пора.
Город спал тяжелым, нездоровым сном. Лиговский проспект, днем бурлящий и орущий, сейчас лежал пустым и темным, лишь изредка простучит копытами пролетка запоздалого гуляки или шаркнет метлой дворник. Мы двигались тенями. Впереди я, за мной, стараясь не греметь сапогами, Васян, Кот и Упырь.
  
— Пришли, — шепнул здоровяк, останавливаясь у высоких глухих ворот с кирпичной аркой. Днем здесь грохотали обозы, а сейчас стояла тишина, нарушаемая лишь редким всхрапыванием коней за стенами. Я подошел к калитке, врезанной в створку ворот. Осмотрел замок. Тяжелый, навесной, с клеймом «Г».