Фартовый (СИ)

— Уходите… — хрипел он в бреду, не открывая глаз. — Не берите меня… Я пустой…
Рядом с кроватью замерли наши сестры милосердия, Катя и маленькая Дуня. Катя, сама бледная от страха, меняла влажную тряпку на лбу больного, но руки у нее дрожали. Дуня жалась к сестре, глядя на Сивого круглыми от ужаса глазами.
У окна, протирая пенсне, стоял фельдшер, Карл Иванович Блюм. Вид у немца был мрачный.
  
— Карл Иванович? — окликнул я его. — Как он?
Блюм водрузил пенсне на нос и тяжело вздохнул.
— Плохо, юноша. Кризис. Я же говорил — организм истощен. Сепсис набирает силу. Жар не спадает, бред усиливается.
— Вы же перевязывали…
— Я фельдшер, а не Господь Бог, — резко ответил Блюм, и в голосе его прозвучала усталость. — Я сделал все, что мог. Но тут нужна хирургия. Вскрывать надо глубже, чистить каналы, возможно, дренировать. Иначе… — Он развел руками. — К утру сердце может не выдержать.
Я стиснул зубы. Терять Сивого, когда мы только-только начали выбираться из ямы, я не собирался.
— Врач нужен? Настоящий?
— Да. Я знаю одного, доктор Зембицкий. Он берет дорого, но ходит по частным вызовам, и к таким… — он окинул взглядом Сивого, — пациентам не брезгует.
— Плевать на деньги, — отрезал я. — Давайте его!
— Но его нужно найти, уговорить…
— Я пошлю человека. Адрес пишите!
Блюм черкнул адрес на клочке бумаги. Я высунулся в коридор, поймал первого попавшегося вихрастого пацана.
— Держи гривенник. Беги по этому адресу, найдешь доктора Зембицкого. Скажешь: в приюте умирает человек, платим щедро, пусть едет немедленно. Понял? Одна нога здесь, другая там!
Пацан кивнул, и его как ветром сдуло.
Я вернулся в палату.
— Карл Иванович, мне нужен йод.
— Йод? — Немец удивленно поднял бровь. — Зачем? Рану я уже обработал…
— Не для раны. Для дела. Самый большой пузырь, какой есть.
Блюм покачал головой, не понимая, что творится в этом сумасшедшем доме, но достал из шкафа пузатую склянку темного стекла.
— Берите.
Забрав йод, я пулей вылетел из лазарета, рванул на чердак и полез в тайник. Руки слегка дрожали, когда я разворачивал тряпицу. Отсчитал пятьдесят рублей — огромные деньги. Хватит и на врача, и на лекарства, и на обустройство.
«Деньги — кровь войны, — подумал я, рассовывая ассигнации по карманам. — Лишь бы успеть».
Спустившись, влетел в сарай. Васян и Ипатьич со Спицей ждали.
— Держи, художники. — Я сунул Васяну пузырь с йодом. — Твори!
Пацан, вздохнув, обильно смочил тряпку.
Резко запахло медициной. Конь фыркнул, но стоял: смирно Васян держал его крепко, но ласково.
— Ну-ка, не балуй… — приговаривал здоровяк, втирая едкую жидкость в белую шерсть. На глазах яркая белая звездочка наливалась густым, ржаво-бурым цветом.
— В цвет почти попали, — оценил Ипатьич, прищурившись.
— Сойдет для начала, — кивнул я. — Если пройтись два раза, будет темнее. Если разбавить йодный раствор — светлее получится. В общем, подбирайте насыщенность цвета. Только вот еще бы подшаманить…
Я обошел коня, держась подальше от его задних копыт.
— Сколько ему, говоришь?
— Молодой еще. Трехлеток! — отозвался Васян с гордостью. — Самый сок. Кровь играет, мышца каменная.
— Вот это и плохо. Состарить его надо. Сможешь?
Васян помрачнел.
— Жалко животину… Такому красавцу вид портить!
— Себя пожалей.
— Ну, можно. Ножницы надо. Соль. И мыла кусок, — буркнул он.
Спица метнулся в приют и принес инструмент.
Васян присел перед передними ногами коня. Щелкнули ножницы. Он безжалостно выстриг клочки шерсти там, где у лошади колени.
Обнажилась кожа. Васян тут же мазнул по ней грязью с пола. Теперь ноги выглядели так, будто конь постоянно спотыкается и падает.
Таким же макаром он выстриг шерсть на бабках, у самых копыт.
— Засечки, — пояснил Ипатьич, наблюдая за процессом. — Мол, нога об ногу бьет на ходу. Тоже примета дурная.
После Васян взял горсть соли, плюнул в нее для вязкости и начал с силой втирать в надбровные дуги коня, прямо над глазами.
— Соль волоски поднимает и белесыми делает, — пояснил он хмуро. — Будет выглядеть, будто седой он. Старый пердун, а не жеребец.
Под конец Ипатыч принес ведро воды и кусок мыла. Работая вместе, они с Васяном взбили пену, густо намазали лоснящиеся бока битюга, дали чуть подсохнуть, чтоб шерсть слиплась сосульками, а потом щедро сыпанули сверху пыли и трухи. В хвост и гриву, до этого расчесанные, добавили колючих репьев и пучок соломы.
Мы отошли на пару шагов. Теперь перед нами стояла уставшая, неухоженная, битая жизнью животина. Шерсть тусклая, клочковатая, на морде седина и непонятное бурое пятно, колени сбиты, хвост в репьях. Только глаза выдавали молодой огонь. Но кто ж в глаза смотреть будет?
— Страшон, — с уважением признал Ипатьич. — Аккурат как моя жизть опосля запоя.
— То что надо, — подвел итог я. — Дня три–четыре протянем.
Я перевел взгляд на телегу. Обычная, серая, рассохшаяся. Не должна привлекать внимания.
— С телегой надо то же чего-нить изобразить. Ладно, пойду до приюта, там врач должон прийти. Носа отсюда пока не суйте!
С этими словами я вышел из сарая.
Во дворе было пусто и уныло. Ветер гонял по булыжникам опавшие листья. У облупленной стены, ссутулившись и глядя в пустоту, стоял Владимир Феофилактович. Вид у него был такой жалостливый.
Я подошел к нему.
— Владимир Феофилактович? Чего грустим? Прянишников вроде не отказал?
Он вздрогнул, поднял на меня усталые, красные глаза.
— А, Арсений… Нет, не отказал. Подтвердили. Тридцать рублей ежемесячно обещали присылать. На дрова хватит, и то хлеб…
Голос его звучал глухо, безжизненно.
— Так радоваться надо. — Я прищурился, чувствуя неладное. — Дело сдвинулось. А вы стоите будто на похоронах. Случилось чего?
Директор тяжело вздохнул, снял пенсне и принялся протирать его дрожащими пальцами полой сюртука. Он долго молчал, не решаясь сказать, но потом его словно прорвало. Видимо, накипело так, что мочи нет держать.
— Денег нет, Арсений, — тихо произнес он, не глядя мне в глаза. — А жить-то надо. У Анны Петровны, надзирательницы нашей, сапоги каши просят, пальцы по земле волочатся. А у меня…
Он замялся, лицо его пошло красными пятнами стыда.
— У меня жена больная, Арсений. Лекарства нужны, микстуры, а они денег стоят. Я ведь, стыдно сказать… — Он понизил голос до шепота, озираясь. — Я вчера из столовой миску каши домой унес. В банке, под полы спрятал. У сирот краду, понимаешь? У детей кусок отнимаю! Совесть загрызла, спать не могу, а деваться некуда… Жена плачет, есть просит…
Он отвернулся к стене, плечи его затряслись.
Я сунул руку за пазуху, где грела бок пачка ассигнаций, взятая из тайника. Отсчитал не глядя несколько бумажек — рублей двадцать, не меньше. Приличная сумма.
— Владимир Феофилактович. — Я тронул его за рукав. Он обернулся. Я сунул ему деньги прямо в руку. — Возьмите.
— Что… что это? — Он отшатнулся, глядя на купюры, как на огонь. — Арсений, я не могу… Это же…
— Это аванс, — твердо сказал я, сжимая его пальцы вокруг денег. — За вашу работу и помощь. Считайте, что мы вносим лепту. Купите жене лекарств, еды нормальной. И Анне Николаевне передайте — пусть сапоги справит. Приют должен выглядеть прилично, а не как богадельня для нищих.
Он смотрел на меня потрясенно. В глазах стояли слезы.
— Арсений… Ты… Господи… Ты ж еще мальчишка! Да что ж это делается-то.
— Ниче, ниче. Вы о детях заботитесь, а я уж чем могу помогаю. Сегодня или завтра к вам человек придет. Студент, Константин. Я про него говорил. Помощником вашим станет, детей поучит.
  
Владимир Феофилактович закивал часто-часто, готовый сейчас согласиться хоть на черта в ступе.
— Да, да, конечно! Пусть приходит!
— Вот и славно.
В этот момент ворота скрипнули. Во двор вошел человек вместе с парнем, которого я отправил.
Доктор. Моложавый, лет сорока, подтянутый. Рыжеватая острая бородка, жесткий, цепкий взгляд человека, который видел в этой жизни все: от холеры до ножевых. Одет в добротное, хоть и потертое пальто, на голове котелок. В руке увесистый кожаный саквояж с хищно блестящими медными застежками.