Фартовый (СИ)

Он не стал озираться, сразу направился к нам, безошибочно вычислив начальство.
— Кто вызывал? — спросил он отрывисто. Голос был сухой, чувствовалась привычка отдавать команды.
— Мы. — Я шагнул вперед, оттесняя растерянного директора. — Арсений. Это я посылал. Доктор Зембицкий?
— Он самый. Где больной? Времени у меня мало.
Никаких здравствуйте, никаких расшаркиваний. Деловой подход. Мне это понравилось.
  
— Сюда. — Я махнул рукой в сторону лазарета. — Пациент тяжелый. Сепсис, похоже.
Мы вошли в лазарет. Блюм тут же вытянулся в струнку при виде настоящего врача, начал что-то лепетать про анамнез, но Зембицкий осадил его жестом, видимо, они были знакомы.
— Сам увижу. Свет дайте.
Он подошел к кровати Сивого, скинул пальто, оставшись в жилетке и рубашке с закатанными рукавами. Поставил саквояж на стул. Щелкнули замки. Доктор раскрыл зев своей сумки, и я невольно скосил глаза внутрь. Там в специальных ячейках блестели никелированные инструменты: скальпели, зажимы, зонды. А в отдельном кожаном кармашке, пришитом к стенке, тускло вороненой сталью отливала рукоять револьвера.
Я присмотрелся. Это был «Бульдог». Такой же, как у меня, только новый, ухоженный, смазанный, без единой царапины… Этот доктор не просто лечит босяков. Он ходит по трущобам и знает, что доброе слово и «Бульдог» действуют лучше, чем просто доброе слово.
«Серьезный дядя, — подумал я с уважением. — С таким шутки плохи».
Невольно я вспомнил свой ржавый кусок железа, который то стреляет, то плюется свинцом, и почувствовал укол зависти.
Зембицкий тем временем уже осматривал рану Сивого. Руки у него были быстрые, жесткие. Сивый застонал в бреду, когда доктор надавил на края раны.
— Гнойный карман, глубокий, — констатировал врач, вытирая руки спиртом. — Надо вскрывать, чистить, ставить дренаж. Иначе к утру отойдет.
Доктор повернулся ко мне. Взгляд его был холодным и оценивающим.
— Значит так. Десять рублей за все. Лекарства мои, инструмент мой, работа моя. Сейчас вскрою, обработаю, оставлю мазь. Гарантий не даю, но шанс будет хороший. — Он сделал паузу. — И чтоб никто под локтем не сопел. Нервный я.
— Десять так десять. — Я не стал торговаться. Достал деньги, отсчитал две красненькие бумажки по пять рублей. — Делайте, доктор. Если вытащите парня — сверху накину.
Зембицкий смахнул деньги в карман жилетки, даже не пересчитывая.
— Блюм, — скомандовал он фельдшеру. — Готовьте эфир. Ты, держи ноги. Приступаем!
В лазарете повис тяжелый, сладковатый дух эфира. Блюм держал тряпку, пропитанную эфиром, у лица Сивого, а Зембицкий работал. Зрелище было не для слабонервных. Доктор действовал скальпелем быстро и безжалостно, как мясник, знающий цену времени. Одним уверенным движением он полоснул по воспаленной плоти. Брызнула темная, дурная кровь пополам с желто-зеленой гадостью. Запахло так, что даже у меня, ко всему привычного, желудок подкатил к горлу. Катя в углу тихо охнула и закрыла лицо ладонями, но не ушла.
Доктор ввел инструмент в рану, раздвигая края, вычищая гнойный карман. Сивый даже под эфиром глухо застонал и дернулся. Я навалился на его ноги всем весом.
— Держи крепче, — процедил врач, не отрываясь. — Глубоко пошло, под фасцию. Сейчас дренируем.
Он прочистил рану, промыл ее какой-то едкой дрянью из бутыли, от которой пошел пар, и взялся за бинты.
— Блюм, клеенку и компрессную бумагу, — скомандовал он. — Наложим плотную повязку, чтобы перекрыть доступ воздуха. Гниение от воздуха идет.
И тут меня переклинило.
В голове вспышкой пронеслось другое время. Афган. Жара, пыль и госпитальная палатка. И крик нашего военврача: «Никаких герметичных повязок на гнойные! Анаэробы сожрут! Рана должна дышать, отток нужен!»
Я перехватил руку Зембицкого.
— Нет. Никакой клеенки.
Доктор замер, глядя на мою руку на своем запястье. Взгляд его стал ледяным.
— Что? Вы меня учить вздумали, молодой человек?
— Не учить, а предупреждать, — жестко сказал я, глядя ему в глаза. — Если закроете наглухо — гной сожрет ногу. Там внутри дрянь осталась, ей выход нужен.
— Я врач, сударь! В медицинской академии учили, что миазмы…
— Плевать на миазмы, — перебил я. — Повязка должна быть рыхлой. Марля, смоченная в солевом растворе. Гипертоническом. Чтоб гной тянула на себя, а воздух проходил. Иначе, если парень умрет, спрошу как с понимающего. За ошибку. Ведь я предупреждал!
Зембицкий несколько секунд сверлил меня взглядом. В его глазах читалось удивление: откуда этот оборванец знает про гипертонический раствор и дренаж? Но спорить он не стал.
— Хорошо, — процедил он, отшвыривая вощеную бумагу. — Ответственность на вас. Блюм, солевой раствор. Рыхлую повязку.
Через пару минут все было закончено, и Зембицкий начал собираться. Сложил инструменты в саквояж, щелкнул замками, помыл руки в тазу. Я ждал этого момента. Когда он надевал пальто, подошел к нему вплотную.
— Доктор, еще одно дело. Коммерческое.
— Я не лечу от глупости, это не мой профиль, — буркнул он, застегивая пуговицы.
— Я про другое. — И кивнул на его саквояж. — У вас там «Бульдог» лежит. Бельгийский. Хорошая машинка.
Зембицкий напрягся.
— Допустим. И что? Хотите отнять? Не советую.
— Боже упаси. Вы нам помогли, и надеюсь, мы с вами и дальше будем сотрудничать. У меня к вам просьба. Продайте патронов. Десяток–другой.
Доктор прищурился.
— Патроны? К револьверу? Молодой человек, я врач, а не оружейный барон.
— Бросьте. Я видел коробку в боковом кармане. У меня калибр тот же, а корма нет. В магазине мне не продадут, сами понимаете. А вам какая разница? Деньги не пахнут.
Зембицкий помолчал, оценивая меня. Потом криво усмехнулся.
— А вы наглец! Мне это нравится.
Он полез в саквояж, достал картонную коробочку.
— Заграничные. Свинцовая безоболочечная пуля, усиленный заряд. Бьют наповал. Редкая вещь.
— Почем?
— Пять рублей за десяток.
Я чуть не поперхнулся.
— Побойтесь Бога, доктор! Пять рублей? Красная цена им — полтинник! Корова пять рублей стоит!
— Так купите корову и стреляйте ею, — невозмутимо парировал Зембицкий, захлопывая саквояж. — Мой товар — моя цена. Или берете, или я ухожу.
Я скрипнул зубами. Грабеж средь бела дня. Но деваться некуда. Мой «Бульдог» и так дерьмо, а с плохими патронами так и просто кусок железа.
— Черт с вами. — Я достал одну пятирублевку. — Грабитель вы, доктор, вот что.
— Нужда, батенька. — Он ловко смахнул купюру и отсыпал мне в ладонь тяжелых, жирных от смазки патронов. Ровно десять штук.
Затем коснулся полей котелка.
— Пациента в тепле держать. Повязки менять как велено… то есть как вы указали, с пониманием. Зайду послезавтра.
И, стуча каблуками, доктор вышел в коридор, оставив нас с заштопанным Сивым и облегченным кошельком.
— Ладно, и я пойду. Спасибо вам за помощь, Карл Иванович. И вам, девочки, — кивнул я и направился в сарай.
Тут уже заканчивалась процедура перекраски. Получилось неплохо: пятно на лбу едва-едва выделялось, а ноги так и вообще были неотличимы от естественного гнедого цвета. Правда, мерин еще остро пах йодом и, видимо, потому вел себя беспокойно, но это скоро пройдет.
— Перекрасили? Молодцы! У нас тоже все тип-топ. Доктор приходил настоящий, Сивому рану почистили. Должен выжить, — поделился я.
— Ну и слава богу, — перекрестился Ипатьич. — Не по-людски это, когда в отрочестве помирают!
Спица и Васян, переглянувшись, дружно кивнули.
— А сейчас собираемся. На Апрашку поедем.
Васян тут же запрег коня, а мы со Спицей уселись в телегу и поехали в сторону Садовой, к Апраксину двору.
  
* * *
Апрашка гудела размеренной торговой жизнью. Остановив телегу, Спицу оставили смотреть за конем, а сами с Васяном направились в лабиринт.
На углу Железных рядов я смог выцепить взглядом Бяшку.
— Здоров, господин приказчик! Нам печка нужна чугунка.