Фартовый (СИ)
— Ну, это мы могем! — усмехнулся он и повел в одну из лавок железного ряда.
— Вот, выбирай, барин. — Приказчик, бородатый мужик в кожаном фартуке, широким жестом обвел свое хозяйство. — Есть простые, есть с вывертом.
Я прошел вдоль рядов чугунных монстров. Простые ящики на ножках я отмел сразу. Это не печки, а пожиратели дров: раскаляются мгновенно, но остывают, стоит только последней щепке прогореть. Нам нужно что-то серьезнее, чтобы тепло держало до утра.
— Мне бы что-то долгоиграющее, — сказал я, постучав по высокому чугунному цилиндру. — Чтоб не надо было поминутно дрова в нее метать.
— Понимающий! — уважительно крякнул приказчик. — Есть такая. Внутро шамотом выложено, уголь держит долго. Ирландка! Семнадцать рублей-с.
Дорого. Но на здоровье экономить себе дороже.
— Беру. И еще одну, поменьше. Вон ту чугунку с конфоркой. — Я указал на небольшую квадратную печь с плоским верхом и съемными кольцами.
— Зачем тебе две, Сень? — шепнул Васян.
— Большая — для тепла, будем в центре ставить. А малая — для чая и каши. Чтоб нам каждый раз на общую кухню не бегать и лишний раз с приютскими не пересекаться.
— Трубы нужны, — добавил я приказчику. — Колена, вьюшки. И лист предтопочный.
Пока Васян грузил тяжелое чугунное добро, я прикидывал план работ.
На чердаке проходят кирпичные дымоходы от нижних печей. Сверлить крышу и выводить трубу наружу нельзя. Значит, будем врезаться. Выбьем пару кирпичей в общем дымоходе, введем туда наши жестяные трубы и замажем глиной. Тяга там зверская, должно работать. Главное, заслонки проверять, чтоб не угореть к чертям собачьим.
Расплатившись, я кивнул Бяшке:
— Веди дальше. Теперь по ниткам.
Красные ряды встретили нас пестротой тканей. Здесь торговали мануфактурой.
— Нитки нужны прочные, суровые. И много, — сказал я Бяшке.
Мы зашли к знакомому торговцу Бяшки. На полках высились пирамиды разноцветных катушек.
— Фунтовые есть? — спросил я. — Белые и черные.
— Как не быть. — Продавец выставил на прилавок огромные бобины. — Английская крученая. Сносу нет. Рубль двадцать за штуку.
Я присвистнул.
— Рубль двадцать? Ты крест нательный носишь, ирод? Это ж грабеж!
— Так качество-с! И вес. Тут на полк солдат хватит портки зашить.
Торговаться пришлось долго, но цену сбили только до рубля десяти. Пришлось брать. Я взял пять больших катушек, скрепя сердце отсчитывая деньги.
— А теперь, — я понизил голос, наклоняясь к Бяшке, — веди к железячникам. Но не к тем, кто кастрюли продает. Мне инструмент нужен. Серьезный.
Бяшка понятливо подмигнул и повел нас в самые глухие закоулки ряда, где торговали подержанным и краденым инструментом.
Здесь публика была другая. Хмурые мужики, цепкие взгляды. Мы подошли к развалу, где сидел старик с лицом, похожим на печеное яблоко. Перед ним на рогоже лежало богатство.
Я присел на корточки, перебирая железо. Первым делом выудил коловорот — мощную ручную дрель с широким упором для груди.
— Патрон держит? — Я крутанул ручку. Ход был плавный, маслянистый.
— Держит, — буркнул старик.
— Сверла к нему есть?
— Обычные. Английских нет.
— Плохо. — Я отложил коловорот в сторону. — Беру.
Дальше пошла мелочевка.
— Пила по металлу? — Я взял в руки изящный инструмент с деревянной ручкой пистолетного типа. На раме красовалось клеймо: Star Hack Saw.
— Американка. Раздвижная, — пояснил старик. — Сталь звонкая, решетку перепилит — не заметишь.
— Годится. Пилу по дереву тоже давай, на дрова.
Я порылся в куче ржавчины и вытащил странные клещи с длинными тонкими губками, загнутыми на концах.
— Уистити? — спросил я, проверяя захват.
— Шведские щипцы, — поправил старик, хотя мы оба знали, для чего они: ухватить кончик ключа, торчащий с другой стороны скважины, и повернуть.
— Полтина.
— Беру.
Молоток, зубило, напильники разного сечения, стамеску широкую. Все это летело в мешок Васяна. Наконец я встал.
— Фомку бы еще. Складную, на шарнире, чтоб под пальто носить.
Старик покачал головой.
— Такого нема. Это к кузнецам надо, на заказ. Или искать.
— Ладно, тогда простую.
Набрав инструмент, я расплатился, оставив старику приличную сумму.
Отойдя в сторону, подозвал Бяшку.
— Слушай сюда. Инструмент мы взяли, но главного нет. Мне нужны сверла из английской стали, чтоб даже каленый металл брали. Фомка складная, гусиная лапа. И «мальчик» — крючки проволочные, тонкие. — Я сунул ему полтинник. — Пошерсти.
— Сделаем, Сень. — Бяшка спрятал монету за щеку. — Землю носом перерою.
— Васян, грузись, — скомандовал я. — Теперь все это добро надо на чердак затащить, пока светло. И печки установить.
Загрузились мы по полной. Все это добро громыхало на булыжнике, привлекая внимание. Но на Апрашке и не такое возят, так что никто особо не косился.
Мы выбрались из толчеи рынка на Садовую.
— Тпру! — скомандовал я.
Васян натянул вожжи. Конь недовольно фыркнул, переступая ногами.
— Дальше разбегаемся, — сказал я, оглядывая наш обоз.
Достал из кармана еще денег и сунул ему.
— Слушай сюда. В приют сразу не гони. Заверни в фуражные ряды. Купи овса мешок, сена и соломы воза два, я тебе вчера говорил. Спица поможет.
— Понял, — кивнул Васян.
— Все, давай. В приюте разгрузишься, печи сразу на чердак тягайте, пока Ипатьич добрый.
Васян чмокнул губами, и телега, скрипнув, покатила дальше по проспекту. Я проводил ее взглядом — со стороны и не скажешь, что ворованное. Обычный ломовой извозчик везет груз.
Идти было недалеко, на душе двойственно. Я шел к Пелагеи и нес ей бирюзовые сережки. Давно обещал, а все никак. Баба она памятливая.
Добраться до Гончарной улицы труда не составило. Дверь, ведущая в бывший угол Вари, находилась в полуподвале. Три стертые каменные ступени вели вниз, в каменный карман, где за облупленной, разбухшей от сырости створкой текла своя жизнь.
Сразу стучать я не стал. Просто толкнул дверь плечом, и она неохотно, со скрипом подалась внутрь. В нос ударил густой, банный дух: запах щелока, кипяченого белья и сырости. В полумраке, как привидения, белели развешанные на веревках простыни, пододеяльники, мужские рубахи. Пелагея брала стирку на дом и жила в этом пару круглые сутки.
— Хозяева! — окликнул я, пробираясь сквозь влажные лабиринты ткани. — Принимайте гостя! Подарки прибыли!
В ответ — тишина. Только капает вода где-то в углу. Я раздвинул мокрую простыню. Пелагея сидела за столом, уронив голову на руки, прямо на кучу неглаженого белья. Плечи ее вздрагивали.
— Пелагея? — Я насторожился, сбросил узел с плеча на пол. — Ты чего? Случилось что?
Она подняла голову. Я едва узнал ее. Лицо распухло от слез и пошло красными пятнами. Глаза — щелки, нос распух. Она выглядела так, словно выла несколько часов подряд.
— Сенька… — хрипло, с надрывом выдохнула она. — Ты…
Я растерялся.
Достал из кармана кулек с сережками, положил на край стола.
— Я вот… должок принес. Сережки, как обещал. С бирюзой… А ты чего ревешь белугой? Обидел кто?
Она даже не взглянула на подарок. Снова уронила голову на руки и завыла, раскачиваясь из стороны в сторону:
— Ой, горюшко… Ой, беда, Сенька! Нету мне больше радости…
— Да говори толком! — шагнул я к ней, взял за плечо. — Кто?
Глава 19
Глава 19
— Ой, беда-а-а… Ой, за что ж мне доля такая сиротская-а… — тянула она, размазывая слезы по смуглым щекам. — Хахаля моего… Гришку… Порезали, ироды! И в острог упекли!
Я стоял рядом, чувствуя себя не в своей тарелке. Пришел, называется, долги раздать, благодетелем себя почувствовать. А попал в самый эпицентр бабьего горя.
— Тише ты, Пелагея. — Я осторожно тронул ее за плечо. — Толком говори.
Она подняла на меня мокрые, черные как уголья глаза. Переднего зуба у нее не было, и это делало ее горестную гримасу какой-то особенно жалкой и одновременно жутковатой.