Фартовый (СИ)
— Живой вроде… — всхлипнула она, утирая нос краем простыни. — В больничке он тюремной лежит. Вот-вот кончится Гришаня мой!
Меня кольнуло нехорошее предчувствие.
— В драке, говоришь? Где?
— Да где ж еще⁈ — Пелагея стукнула кулаком по столу. — На деле он был! Подставили его, Сенька! Как есть подставили! Другие, кто похитрее, в кусты, а мой дурак… — Она снова зарыдала. — Тюфяк он, Сенька. Хоть и при деле, а душа — мякиш. Его кто хошь вокруг пальца обведет. Я ж ему говорила, не лезь на рожон! Того и гляди под легавых попадешь или под перо! А он все хорохорился…
Слово «Рябой» ударило по мне, как выстрел. В голове щелкнуло. Пазл сложился мгновенно, и от этой картины меня прошиб холодный пот. Рябой. Гришка. Живот распорот. Несколько дней назад… Перед глазами всплыл Семеновский плац. Туман, суета, блеск ножей. И перекошенная рожа одного из подручных Козыря — рябая, щербатая. Тот самый, который на меня попер, а я его на противоходе… в живот. Так это он? Хахаль Пелагеи — это тот самый бык.
Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Мир не просто тесен. Он, сука, микроскопичен. Я стою и слушаю, как она оплакивает того, кого я своими руками отправил на больничную койку. И этот тот — человек Козыря. Насколько же близко мы ходим по краю, даже не подозревая об этом.
Сглотнув, я постарался сохранить невозмутимое лицо.
— Рябой, значит… — протянул, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Слыхал я про такого. Вроде как при делах парень был.
— Был! — подхватила Пелагея, сморкаясь. — При Козыре ходил. Правда, но думал, в тузы выбьется. Дурак…
Она вдруг схватила со стола кулек с серьгами, который я принес, и сунула мне обратно в руки.
— Сенька! Родненький! Не нужны мне цацки!
— Ты чего? — Я отшатнулся.
— Забери! Продай их, Христа ради! И вот еще… — Она полезла за пазуху, вытащила потный узелок. — Тут двадцать рублев. Все, что скопила. Кровные, горбом заработанные. — Она схватила меня за рукав, заглядывая в глаза с безумной надеждой. — Выкупи его, Сенька! Ты парень хваткий, у тебя голова варит. Я слышала, там, в больничке острожной, фельдшера жадные. Рублей за сто можно бумагу выправить, что помер, и под шумок на волю выдернуть. Или хоть облегчение какое сделать… Спаси его!
Я держал в руках кулек с деньгами и серьги с бирюзой и чувствовал тяжесть. Ситуация — нарочно не придумаешь.
— Сто рублей — деньги немалые, — осторожно сказал я, возвращая ей узелок. — У меня сейчас столько нет, Пелагея. Мы сами на мели, вложения были…
— Я отдам! — жарко зашептала она. — Отработаю! Сенька, ну некому мне больше поклониться! Варьку ты увел, устроилась она. Анфиска, подружка моя единственная, на нитяную фабрику подалась, на Выборгскую сторону уехала, там в бараке живет. Одна я осталась! Как перст!
Она снова начала всхлипывать, но уже тише, с обреченностью.
— Я ж ходила… К самому… К Козырю ходила. В ноги падала.
— И что? — Я насторожился. Это было важно.
— А ничего! — Она зло сплюнула на пол. — Заржал он как конь. Сказал: «Сам дурак твой Рябой. Простое дело запорол, да еще и под перо подставился. На хрен мне такой калека нужен? Пусть дохнет». Выгнали меня.
Я медленно выдохнул. Значит, Козырь его списал. Для банды Рябой — отработанный материал. Но для меня Рябой внезапно перестал быть просто угрозой. Он превратился в актив. Если этот Гришка выживет, он будет зол на Козыря. А знает он о банде многое. Где собираются, кто чем дышит, привычки, явки. Эти сведения могут стоить дороже, чем сто рублей. Это карта, которой можно бить Козыря.
Я посмотрел на зареванную Пелагею. Выкупать его сейчас? Глупо. Во-первых, денег жалко. Во-вторых, он может завтра кони двинуть, и плакали мои сто рублей. В-третьих, если вытащу сразу — он может и не оценить. А вот если…
— Успокойся, Пелагея. — Я говорил твердо, по-деловому, переключая ее истерику в конструктивное русло. — Слезами горю не поможешь. Слушай меня внимательно. — Она затихла, глядя мне в рот. — Выкупать его прямо сейчас — дурость. Ты говоришь, он плох. Живот — дело серьезное. Если там кишки порваны или заражение пошло, его на воле ни одна бабка не выходит. Он просто сдохнет у тебя на руках через день. Тебе это надо?
— Не надо… — прошептала она в ужасе.
— Вот именно. Сначала надо понять, жилец он или нет.
Я покрутил в руках кулек и серьги.
— Серьги оставь себе. Это подарок, а подарки не отдарки. Деньги свои спрячь пока. Сделаем так. Есть у меня врач знакомый. Толковый мужик, хирург. Мертвых с того света тащит. Я попробую к твоему Гришке этого врача заслать. Пусть посмотрит, перевяжет, диагноз поставит. Может, там резать надо срочно, гной выпускать.
— А пустят? — с надеждой спросила она.
— В тюремную-то? Золотой ключик любую дверь открывает, — усмехнулся я. — Врача пустят. Он, кстати, где лежит-то конкретно?
— В Александровской больнице, в арестантском! — всхлипнув, сообщила она.
'Надо бы заслать туда человека, — подумал я. — Посмотреть. А там, если скажет, что выживет этот Гришка — будем думать, как выкупать. Сто рублей, конечно, дохрена. Но, как знать, может, и окупится…
Пелагея схватила мою руку и прижалась к ней мокрой щекой.
— Сенька… Век бога молить буду! Ты ж настоящий… Не то что эти…
— Погоди молиться. Ты мне вот что скажи: ты знаешь, через кого выкуп решать? Кому заносить?
— Знаю! — Она закивала. — Есть там чин один. Склизкий такой, но берет. Я к нему подкатывала, но он цену заломил, да и не стал со мной долго разговаривать. А ты… ты сможешь. Я тебя сведу, адресок дам.
«Вот это уже разговор, — подумал я. — Выход на коррумпированного чиновника тюремного ведомства. Это пригодится не только для Рябого».
— Добро, — сказал я. — Адрес чина давай.
Она торопливо, сбиваясь, начала объяснять.
— И вот еще, Пелагея. — Я понизил голос. — Ты баба тертая, уши у тебя везде. Мне слухи нужны. Про Козыря, про его людей. Кто, где, когда. Рябой твой при них терся, ты наверняка слышала чего.
— Да я все расскажу! — жарко выдохнула она. — Я про них, гадов, такое знаю… И наводки дам жирные! Есть у меня на примете… Свое возьмешь…
Я поднял руку, останавливая поток.
— Наводки — это хорошо. Но сейчас главное — врач. — Я закинул узел с инструментом обратно на плечо. — Жди. Сегодня–завтра отправлю к нему врача. А там видно будет. Но запомни: если вытащим — он мне должен будет. Сильно должен.
— Да он ноги тебе мыть будет! — заверила Пелагея.
Я кивнул и вышел на улицу.
На душе было странно. Я только что пообещал спасти человека, которого сам же чуть не убил. Но в этом мире враг моего врага — мой инструмент. И если Рябой выживет, он станет отличным гвоздем в крышку гроба для Козыря. А если помрет… Ну, значит, судьба такая.
Главная проблема оставалась прежней. И имя ей — Козырь. Пока этот упырь дышит, я хожу с мишенью на спине. Он будет искать и рано или поздно найдет. Значит, ждать нельзя. Нужно бить первым.
«Нет человека — нет проблемы», — вспомнилась фраза из будущего. Банды такого типа держатся на харизме и страхе перед вожаком. Убери пахана — и стая начнет грызться за власть, распадется на мелкие шайки. Им станет не до меня.
Но как его достать? В трактире?
Я сразу отмел эту мысль.
Там всегда людно, дым коромыслом. Подобраться тихо трудно будет, а уж уйти тем более. Нужна засада. Тихое место. Подкараулить, когда он идет ночевать или едет к бабам. Но для этого нужно знать маршруты и бить наверняка.
А вот для исполнения приговора мне нужен инструмент. Я похлопал себя по карману, где лежал мой несчастный револьвер. Один ствол. Старый, ненадежный, хоть и с хорошими патронами. Этого мало. Катастрофически мало. Мне нужен арсенал.
Ноги сами вынесли на Садовую. Я знал, куда иду. Ломбард, или, как гласила вывеска с ятями, ссудная касса.
Улица была пуста. Я прошел мимо витрины, замедляя шаг, но не останавливаясь, словно обычный прохожий. Цепкий взгляд скользнул по стеклу. За решеткой на бархатной подставке лежал он — наган. И не один. Рядом двуствольное ружье, какие-то карманные «Велодоги».