Фартовый (СИ)

Я повернулся к Косте.
— У тебя же там твоя химия? Колбы, реторты?
— Химическое оборудование, — поправил Костя важно. — Да, я хотел бы забрать. Может, пригодится для уроков… ну, опыты показывать.
— Опыты — это хорошо, — хмыкнул я. — Только не взорви тут ничего. Васян. — Я глянул на возчика. — Головой отвечаешь за груз. Стекло не побить, книги не замочить. Одна нога там, другая здесь.
  
— Понял, Сень, — отозвался Васян, взбираясь на облучок. — Садись, Костя. Прокачу с ветерком.
Студент, сияющий как медный таз, забрался в телегу. Спица и Шмыга прыгнули следом, свесив ноги.
— Но-о, родимая! — чмокнул Васян, и процессия, скрипя колесами, выкатилась за ворота.
Я остался во дворе один. Тишина. Редкий момент покоя. Я присел на ступеньки крыльца, вытянул ноги. Солнце, пробившись сквозь тучи, робко лизнуло мокрые камни. Из-за угла главного корпуса, осмелев, высунулись любопытные носы. Приютская мелюзга.
— Сень… — пропищала какая-то девчушка с косичками, похожими на мышиные хвостики. — А правда, что вы разбойник?
Я усмехнулся, щурясь на солнце.
— Кто тебе сказал такую глупость, кнопка?
— А Пашка сказал. Говорит, у тебя ножик есть, и ты всех плохих дядек пугаешь.
— Врет твой Пашка, — лениво ответил я. — Я не разбойник. Я… санитар леса.
Мелкие осмелели, подошли ближе, облепили крыльцо, как воробьи.
— А расскажи сказку!
— Сказку? — Я задумался.
— Ну, слушайте. Жил-был один… серый волк. И звали его… ну, допустим, Козырь. И думал он, что он в лесу самый главный. Всех зайцев гонял, лис обижал. А потом пришел в лес… Ежик.
— Ежик? — хохотнула мелюзга.
— Ага. Колючий такой. И волк его — ам! — а Ежик иголки выставил. И волк нос уколол.
— И умер? — с надеждой спросила девчушка.
— Нет, пока не умер. Но очень удивился. И понял волк, что не все коту масленица…
Мы просидели так с полчаса. Я травил байки и рассказывал русские народные сказки, а они слушали, раскрыв рты.
Но покой нам только снится. За воротами послышался знакомый грохот колес.
— Едут! — закричал кто-то из мелких.
Во двор вкатилась телега.
Васян гордо правил мерином, рядом сидели парни, а сзади среди узелков и баулов трясся Костя.
— Принимай добро! — крикнул Спица, спрыгивая на ходу.
Началась суета. Студент привез с собой, казалось, целую библиотеку. Стопки книг, перевязанных бечевкой, громоздились в телеге. Рядом стояли ящики с чем-то звякающим.
— Осторожно! — суетился Костя, бегая вокруг телеги. — Не уроните в лужу!
Мы всей толпой: я, Васян, Шмыга, Спица и даже прибежавшие на шум мелкие — начали разгружать богатство.
— Тяжелые, зараза, — кряхтел Васян, взваливая на плечо стопку фолиантов. — Тут ума на целую академию хватит.
— Это знания, Вася, — наставительно сказал я, принимая ящик со стеклом. — Знания — сила. Потяжелее кулака будут.
Я заглянул в куль, там покоились пузатые колбы, змеевики реторт, какие-то склянки с мутными жидкостями.
— Химия, — уважительно протянул Шмыга. — А бомбу сделать можно?
— Можно, — серьезно ответил Костя, поправляя очки. — Но мы ее делать не будем.
— Скукотища, — разочарованно протянул Шмыга, но куль понес бережно.
Через десять минут угловая комната на первом этаже превратилась в склад. Книги заняли все полки и подоконник, колбы выстроились на столе, придавая помещению вид лаборатории.
Владимир Феофилактович, привлеченный шумом, заглянул в дверь.
— Батюшки… — Он всплеснул руками, глядя на горы книг. — Константин Дмитриевич, да у вас тут целый университет! Ну, теперь заживем! Теперь у нас наука пойдет!
Костя сиял. Я стоял в дверях, глядя на эту идиллию, и чувствовал, как внутри отпускает пружина. Еще один якорь брошен. Студент на месте. Приют получает учителя, и Костя привязан ко мне еще больше.
— Обживайся, студент, — кивнул я ему. — И смотри, чтоб детишки твои колбы на сувениры не растащили.
В приюте мы задержались до темноты. Яську, все еще пьяного от хлороформа и бормочущего матерные частушки, оставили на попечение Кати и Дуняши.
В сарай мы ехали молча, ведь с утра переезд.
Васян правил, и телега гулко подпрыгивала на ухабах.
Спица и Шмыга, укутавшись в воротники, жались друг к другу, спасаясь от пронизывающего ветра. Я смотрел на темные улицы и думал.
Вернувшись в сарай, мы первым делом распрягли коня. Внутри было стыло, изо рта шел пар…
— Все, — сказал я, оглядывая наше убогое жилище. — Завтра с утра переезжаем.
Васян, накинул на коня попону, согласно угукнул и повел его в заросли, где стояла телега, чтобы было не так заметно. Вернулись Кот и Упырь, но были уставшими, и я не стал на них наседать пусть дух переведут.
Сев на ящик, достал свой револьвер и крутанул барабан. Ломбард…
Руки чесались. Ночь темная, самое время. Но без Яськи там делать нечего. Форточка узкая, я не пролезу, Спица — дылда, застрянет. А Яська теперь инвалид минимум на пару дней, пока рука не заживет. Придется отложить. Жаль.
Дверь скрипнула, и в полосе света возникла знакомая фигура. Митрич. Ввалился внутрь.
Глаза у него блестели, но на ногах держался крепко.
— Здорово басота, — хрипло приветствовал он, усаживаясь на соседний ящик. — Не спите еще?
— Думу думаем, — отозвался я. — Ты чего такой веселый, Митрич?
— Грех не выпить для сугреву, — ухмыльнулся старик, оглаживая бороду. — Зато я вам весточку принес. Жирную. — Он наклонился ко мне, понизив голос, хотя в сарае кроме своих никого не было. — Был я щас в кабаке, с грузчиком терся, ну, с Косым. Он шепнул: на Гуцуевском, в пакгаузах, номера 22Г и 37Л, свежий завоз. Сукно аглицкое, драп, шерсть тонкая. Товар — первый сорт, купцы за него глотки перегрызут. И еще на Красных, Кокоревских складах — номера 2, 6, 17 и 47 полны под завязку.
Я покачал головой.
— Гуцуевский не пойдет. Там таможенная стража стоит. У них винтовки, и стреляют они без предупреждения. Нам туда соваться — только пули ловить. А вот Кокоревские… Там можно попробовать. Навестим их!
Старик, услышав это, аж затрясся.
— Сенька, ежели получится — век за тебя Николе молиться буду! Уж очень мне перед людьми неудобно: старый моряк, а вишь, и лодку потерял, и груз утоп…
— Митрич, — перебил я его поток красноречия. — Склады — это хорошо и спасибо. Но у меня к тебе другой вопрос созрел.
— Какой? — насторожился он.
— Патроны. Мне нужны хорошие патроны. Не та дрянь, что на Апрашке из-под полы продают, отсыревшая, а надежные.
— А на Сенном? — удивился Митрич. — Там же ряды оружейные.
— На Сенной мне путь заказан, — отрезал я. — По крайней мере пока. Там меня могут ждать люди, с которыми я встречаться не хочу. Ты мужик бывалый, связи у тебя есть. Сможешь достать?
Митрич пожевал губами, глядя на меня с прищуром.
— Для чего патроны-то? Левольвер-то покажь! А то, мож, у тебя пугач детский.
Молча я протянул ему свой «Бульдог».
Он взял оружие, повертел в узловатых пальцах, прикинул вес. Щелкнул откидным механизмом, заглянул в каморы барабана.
— Угу… — протянул он со знанием дела. — Сурьезная машинка. Старая, но крепкая. — Он поднес револьвер к глазам, вглядываясь в клейма. — Так… Патрон короткий нужен — дюйм с линией, не более. Иначе барабан заклинит.
Он вернул мне оружие.
— Хм… Ну, армейские тут не подойдут, там калибр другой, да и порох нынче не тот. Тут шпилечные или центрального боя…
— Центрального, — подсказал я.
— Ладно, — крякнул Митрич, поднимаясь. — Невелика наука. Есть у меня один хороший знакомый… Раздобуду. Завтра к вечеру будут тебя.
Договорить он не успел.
Снаружи, прямо у стены сарая, яростно, взахлеб загавкала Кукла. Лай был не предупреждающий, а злобный, боевой. Так заливается собака, лишь когда видит врага в упор.
  
— Гав! Гав! Гав-га…
И вдруг звук оборвался. Резко. Словно выключатель нажали. Послышался глухой удар, короткий визг и тишина.
Мы переглянулись. Улыбка сползла с лица Митрича.