Фартовый (СИ)
Речь шла о каком-то подрядчике, который поставил гнилые дрова в городскую больницу. Автор не стеснялся в выражениях. Он хлестал словами, как кнутом.
«…Г-н Н., чья совесть, видимо, так же черна, как и тот уголь, что он сбывает казне…»
Стиль был узнаваемый. Дерзкий, ироничный, бьющий наотмашь. Никаких «позвольте усомниться», только прямые хуки в челюсть. Я глянул на подпись под статьей. Всего две буквы: «В. Д.».
— Зубастый, — пробормотал я, чувствуя, как внутри разгорается азарт. Это было именно то, что нужно. Наши купцы люди, конечно, богатые. Но их главное богатство — репутация. Они могут отмахнуться от просителя, сославшись на занятость. Но, если про них напишут в газете, чего-нить нехорошее, и это будет правдой… они этого не переживут. В купеческой среде слово — купеческое честное слово — все еще чего-то стоило. А публичный позор бил по карману сильнее, чем штраф.
Надо взять на заметку В. Д., как и вчерашнего Осу. Узнать бы только, как найти журналистов, пишущих под этими псевдонимами…
Но тут меня окатило холодной водой реальности. Ну хорошо, нашел я автора. И что дальше? К нему очередь из просителей, и все с деньгами или связями. Станет он слушать оборванца с улицы? Вряд ли.
Вздохнув, я развернул последний лист — юмористический журнал «Осколки». Картинки, карикатуры, короткие рассказики. Я лениво скользил взглядом по строчкам. Сцена в суде. Дачные правила… И вдруг взгляд споткнулся о знакомую подпись под одним из рассказов.
«А. Чехонте».
Я замер. Чехонте! Антоша Чехонте! Антон Павлович Чехов. Великий драматург, автор «Чайки» и «Вишневого сада», портрет в школьном кабинете литературы. Серьезный дядя в пенсне. А здесь? Ему же всего двадцать восемь лет! Он еще молодой, энергичный. Еще не болен чахоткой, наверно. Он еще не написал свои главные пьесы. Он просто талантливый врач, который пишет смешные и грустные рассказы в журналы, чтобы заработать на жизнь.
Меня аж в жар бросило от этой мысли. Чехов! Он же врач! Коллега Зембицкого, считай. Он знает изнанку жизни, видит грязь, боль и несправедливость каждый день. Он ненавидит пошлость и равнодушие. И пока не забронзовел. Он доступен и наверняка ищет сюжеты. Идея закинуть тему для фельетона самому молодому Чехову показалась мне не просто забавной, а гениальной. Предложить ему интересный сюжет. Это же его тема! «Хамелеон», «Толстый и тонкий», это все про таких вот людей.
Я усмехнулся. Сама судьба подкидывает карты. Если я смогу добраться до Чехова, а он человек простой, без швейцаров в ливреях, наверняка принимает больных где-нибудь дома, то у меня будет не просто статья. У меня будет бомба. А то и театральная постановка…
Со стороны донеслось громкое, с присвистом:
— Ой, мамоцка, не нада! Я больсе не буду воловать… только огулчики! Соленые!
Яська отходил от наркоза, бредя про соленые огурцы.
Я свернул «Осколки» и бережно сунул во внутренний карман, поближе к сердцу.
— Ну, Антоша Чехонте, — шепнул я. — Жди в гости…
— Ну и буйный у вас парнишка, — покачал головой доктор, протирая пенсне белоснежным платком. — С виду воробей, а глотка луженая. Сто раз меня обматерил, и ведь как витиевато! Я таких оборотов даже в анатомическом театре не слышал, когда студенты в обморок падают.
— Жизнь такая, — пожал плечами я. — Улица учит быстрее гимназии.
Доктор хмыкнул, укладывая инструменты в саквояж. Щелкнули замки.
— Что ж, с этим все. Перевязки делать, руку в грязь не совать. У вас, кажется, было еще какое-то дело?
Подойдя ближе, я понизил голос, хотя Блюм и так тактично гремел склянками в углу, делая вид, что оглох.
— Дело касается еще одного раненого. Но лежит он не здесь. В Александровской больнице, в арестантском отделении.
Зембицкий вопросительно поднял бровь.
— Арестантское? Вы хотите, чтобы я лечил каторжника?
— Подследственного. Зовут Григорий, кличка Рябой. Ранение в живот. Ножом.
— Когда ранили?
— Дня три–четыре назад.
Доктор задумался, постукивая пальцами по крышке саквояжа.
— Три дня… Живот… Если бы кишки были пробиты, он бы уже умер от калового перитонита. Сепсис в брюшной полости развивается молниеносно. Раз жив — значит, повезло дураку. Скорее всего, нож прошел по касательной, задел мышцы, может, сальник, но кишки целы. Либо… — он нахмурился, — там осумкованный абсцесс. Гнойник внутри зреет. Тогда ему недолго осталось.
— Вот это и надо выяснить, — кивнул я. — И, если можно, вылечить.
— В Александровскую мне вход свободный, — медленно произнес Зембицкий. — Я там оперировал, коллег знаю. Могу зайти с визитом вежливости. Заодно расскажу им про ваш метод с солевыми повязками — случай показательный, им будет интересно. Под этим соусом и вашего Рябого гляну. Тюремные лекари там, ленивые, они только рады будут, если кто-то за них грязную работу сделает.
— Отлично. — Я полез в карман. На свет появились ассигнации.
— Вот. Десять рублей. За операцию Яськи и за Сивого, вы его с того света вытащили!
Я вложил деньги в его сухую, цепкую ладонь. И добавил сверху еще одну пятирублевую бумажку.
— А это задаток. За визит к Рябому. Если надо будет — доплачу, сколько скажете.
Зембицкий деньги взял не чинясь, ловким движением отправил их в жилетный карман.
— Разумный подход. Люблю иметь дело с деловыми людьми, даже если они выглядят как босяки.
Он надел пальто, поправил котелок.
— Значит, план такой: я иду в Александровскую, нахожу этого Григория. Осматриваю. Если нужно вмешательство — оперирую на месте. Что-то передать ему?
— Да. — Я посмотрел доктору в глаза. — На словах. Запомните?
— Я латынь помню и уж пару фраз на русском постараюсь не забыть, — усмехнулся он.
— Скажите ему так: «От Ивана Дмитрича привета не жди. Козырь тебя списал в канаву. Но есть у Пелагеи друзья. Они попросили за тобой присмотреть. Им есть что с тобой обсудить, когда оклемаешься. Так что выздоравливай».
Доктор на секунду замер, переваривая услышанное.
— Козырь списал… Пелагеины друзья… — повторил он. — Звучит как шифровка из романа Дюма. Но я передам. Слово в слово.
— Спасибо, доктор.
— Не за что. Это входит в счет.
Он кивнул мне, Блюму и вышел, стуча каблуками по деревянному полу, я же решил проводить его до ворот.
Едва я вернулся в приют, как навстречу мне метнулась знакомая тощая фигура.
Костя выглядел иначе. Побрился, даже щеки, кажется, поскоблил пемзой до красноты. Воротничок рубахи хоть и застиранный, но чистый. Очки протерты и сидят ровно.
— Арсений! — Он схватил меня за руку и затряс. — Взял! Взял меня Владимир Феофилактович!
Глаза у него сияли за стеклами очков.
— Поздравляю, — усмехнулся я. — Кем определил?
— Помощником по письмоводству и учителем! — тараторил Костя, захлебываясь от восторга. — Буду детям грамоту преподавать, арифметику и… ну, общее развитие. И комнату дал! Угловую. Там печка есть, стол… Арсений, я не верю! Это же спасение! Крыша над головой, еда и, главное, дело!
Я похлопал его по плечу.
— Молодец, студент. Я же говорил — прорвемся. Главное теперь — держись. Не умничай лишнего, с директором не спорь и дистанцию блюди. Ты теперь интеллигенция, лицо заведения.
— Я понимаю! — закивал он.
— Ну, раз понимаешь, давай тебя заселять. Чего тянуть? Пойдем. — Ухватив Костю за локоть, я повел его во внутренний двор к сараю.
— Васян! Выводи транспорт!
Здоровяк выглянул из ворот, жуя травинку.
— Куда? Опять на Апрашку?
— Нет. Дело поважнее. Переезд у нас. Студента перевозим. Запрягай телегу.
Васян скрылся и через пару минут вывел битюга. Конь, перемазанный йодом и грязью и с выстриженными ногами, выглядел как ветеран войны, но ступал гордо. Телега громыхала сзади.
Метнувшись в приют, я позвал Спицу и Шмыгу.
— Поступаете в распоряжение Константина. — Я кивнул на студента. — Едете на Гороховую, в его каморку. Грузите все имущество. Книги, тряпки, все, что есть. Особое внимание — стекляшкам.