Фартовый (СИ)

— Какая баба? — Я насторожился.
— Да краля какая-то. Я таких мадам на Невском по вечерам вижу, только те скромнее держатся.
— Благородная? — уточнил я.
— С виду — чисто графиня, а рот откроет — хабалка с Сенной, — заржал Упырь. — Подкатила под самый вечер. Мы как раз замерзли, как цуцики. Вылезает… Мама дорогая! Одета — дорого, аж глазу больно. Платье бархатное, турнюр сзади такой, что можно самовар поставить. Шлейф по грязи метет, а ей хоть бы хны.
  
— Лицо?
— Белилами намазана, как маска смерти, — поморщился Кот. — Губы красные, жирные, на щеке мушка приклеена. Волос рыжий, жженый, видать, травила до соломы.
— А манеры? — Я прищурился. — Как себя держит?
— Как хозяйка жизни, — гоготнул Кот. — Извозчик замешкался ей руку подать, так она его зонтиком в спину ткнула! Зонт у нее, Сень, кружевной, белый, ручка костяная. Она им не укрывается, а тычет, как палкой. К швейцару подошла, — продолжил он. — Тот ей дверь открыл, но, видать, недостаточно низко поклонился. Так мы аж с другой стороны улицы слышали, как она рявкнула: «Ты что, ослеп, морда лакейская?» Голос прокуренный, сиплый. Сразу видно — наша порода, лиговская, просто в шелка вырядилась.
— Понятно, — кивнул я. — Камелия из прачек. Дорвалась до шальных денег.
— Куда потом делись?
— Через полчаса вышли вместе с Козырем, — доложил Упырь.
— Сели в его коляску и укатили в сторону Невского. Мы за ними дернулись, да куда там — пешком за рысаком не угонишься.
Это была важная новость. Баба. Вульгарная, богатая и явно близкая к Козырю, раз он с ней в ночи катается. Есть над чем подумать.
— Пожалуй, это нам на руку, — сказал я медленно. — Она явно не при трактире живет, раз приехала и уехала.
Значит, у Козыря есть домашняя нора, где он с этой кралей ночует. Если проследить за этой рыжей — она нас прямо к лежбищу и приведет.
— Ладно. — Я посмотрел на парней. — Молодцы, разведка. Хорошо сработали. В кабаке Козыря не взять. А вот через бабу… Наглая и глупая — значит, беспечная.
«Может, у Пелагеи спросить. — Я потер подбородок. — Вдруг она эту фифу знает? Такие хабалки из грязи в князи часто выбиваются. Язык у них длинный», — мелькнуло в голове.
— Ну что, орлы. — Я похлопал Кота по плечу.
Вид у парней был измочаленный, но глаза горели.
Порывшись в кармане, я выудил серебряную монету.
— Держи полтину. Дуйте обратно к «Лондону». Только на рожон не лезть, а так — издали приглядывать. Зайдите где, поешьте горячего, щей там или каши с мясом. Чтоб сытые были. И главное — пасите бабу. Если она появится — попробуйте у извозчика вызнать, откуда он ее привез. — Кот ловко поймал монету, и они с Упырем, повеселев от перспективы горячей жратвы, растворились в утреннем тумане.
Затем я повернулся к мелкоте. Шмыга и Прыщ уже переминались с ноги на ногу.
— А вы на исходную. К Николе Морскому. Работаем по старой схеме. Если появятся те упыри — сразу врассыпную и в приют. Геройствовать запрещаю. Последние деньки там. Все, брысь!
Пацаны стайкой порхнули за ворота.
— Ну а мы с тобой, инвалид умственного труда, — схватил я Яську за шиворот, — идем сдаваться эскулапу.
Яська тут же уперся ногами в землю, пытаясь ухватиться здоровой рукой за дверной косяк.
— Не пойду! — заверещал он, брызгая слюной. — Я боюс! Он зе меня залезет!
— Чего сделает? — не понял я.
— Залезет! Нозиком! — пояснил Яська, тараща глаза. — Я зыть хочу!
— Спица, помоги! — скомандовал я, сдерживая смех.
Спица подтолкнул мелкого в спину, и мы под его картавые завывания: «Спасите, убивают силотку!» — двинулись в приют к лазарету.
Внутри было тепло. Карл Иванович Блюм уже суетился у столика, а у окна, покручивая ус, стоял доктор Зембицкий. Вид у него был свежий, деловой, саквояж уже раскрыт.
— А, молодые люди, — кивнул он нам. — Вовремя. Давайте-ка глянем нашего героя.
Мы подошли к кровати Сивого. Тот не спал, смотрел на нас ясными глазами. Жар спал. Зембицкий осторожно снял ту самую рыхлую повязку. Рана выглядела чистой. Отек спадал.
Доктор удивленно хмыкнул.
— Хм… Любопытно. Отек сходит. Я был скептически настроен, но ваша идея сработала. Солевой раствор вытянул экссудат. Век живи — век учись.
Пока Блюм бинтовал Сивого, я подтащил упирающегося Яську.
— Доктор, у нас еще один пациент.
— Не-е-ет! — взвыл Яська, пряча руку за спину. — Я здоловый! У меня само плошло! Чес-слово!
— А ну, цыц! — Я силой выдернул его руку и сунул под нос врачу.
Зембицкий бросил один взгляд и помрачнел.
— Ого. Да тут у нас полная картина. Панариций. Фаланга. Гангрена, — констатировал доктор. — Резать. Немедленно. — Он пошарил в саквояже. — Гм… Эфир кончился.
— На живую он не дастся. Нужен хлороформ.
Доктор быстро набросал латынью пару строк.
— Спица! — Я сунул ему записку и мелочь. — В аптеку, пулей!
Спица умчался. Яська сидел на табурете, трясся мелкой дрожью и скулил, глядя на блестящие скальпели.
— Дяденька доктол… — хныкал он, размазывая сопли. — А мозет, мазью? Ну позалуста!
— Мазью тут только покойника мазать, — отрезал Зембицкий, закатывая рукава. — Не бойся. Уснешь, проснешься — и все хорошо будет.
Вернулся запыхавшийся Спица с пузырьком. Зембицкий смочил марлевую маску.
— Держите его. Дыши, герой. Считай до десяти.
— Лаз… Два… — Голос Яськи дрожал и заплетался. — Тли… Ой, мамоцки, клузится все… Цетыле… Полетели…
Глаза его закатились, тело обмякло. Зембицкий взял скальпель и ловко полоснул по раздутому пальцу. И тут спящий Яська вдруг открыл глаза. Взгляд у него был совершенно безумный, устремленный в потолок.
— Эх, яблоцко! — вдруг отчетливо, с присвистом пропел он дурным голосом. — Куда з ты котисся!
Мы вздрогнули.
— Стадия возбуждения, — буркнул доктор не отрываясь. — Сейчас начнется концерт.
— К Козылю попадес — не волотисся! — орал Яська, дрыгая ногами. — А у Козыля зена — кливоногая князна! Зопа силе, цем у нас, не плолазит в талантас!
Спица прыснул в кулак, чуть не выронив таз. Даже Блюм крякнул.
— Однако, — пробормотал Зембицкий. — Какой богатый фольклор.
— Доктол лызый, хлен бесстызый! — продолжал вещать Яська. — Лезет, лезет, не потеет, только скальпель холодеет! У него в калмане вось, на кого з ты, вось, похоз!
— Это он про меня, что ли? — усмехнулся Зембицкий. — Ну, спасибо. Держите крепче, сейчас больно будет.
Едва сдерживая смех, я навалился на Яську, пытавшегося дирижировать здоровой рукой.
— Ой, гули-гули! — завыл он. — Бабы, девки, я гелой! У меня стуцок кливой! Кто погладит — тому лупь, кто укусит — тому в зуб!
— Ну и артист. Талант, — хохотнул доктор. — Его бы в консерваторию с такой дикцией.
Пока Зембицкий, орудуя скальпелем, ковырялся с пальцами Яськи, а сам пациент, пуская слюни под наркозом, продолжал выдавать перлы про попадью и семь чертей, я отошел к окну. Смотреть на то, как кромсают плоть, мне не хотелось — насмотрелся в свое время.
Я вытащил из-за пазухи свернутые в трубку газеты, решив ознакомиться и с другими виршами, а то вчера мало успел.
— Ну-ка, глянем…
«Его Высокопревосходительство посетил…», «Биржевые сводки…», «Торжественный молебен…».
Официоз. Сухая, как прошлогодний сухарь, жвачка для чиновников и скучающих помещиков. Если я приду к этим с историей про голодных сирот, они потребуют справку с гербовой печатью, а потом напишут заметку мелким шрифтом на последней полосе, между рекламой галош и средством от мозолей.
Я отложил солидное издание на подоконник, Блюм тут же удивленно покосился на меня. А я переключился на «Петербургскую газету». Вот это уже другое дело. Даже бумага на ощупь была другой — шершавой, дешевой, но живой. Заголовки кричали, лезли в глаза.
  
«Драка извозчиков на Сенной!», «Таинственное исчезновение бриллиантов артистки З.!».
Я пробежал глазами по колонкам. Взгляд зацепился за злую, ядовитую статью в разделе «Городские язвы».