Фартовый (СИ)

— Завтра доктор придет в приют, — сказал я, поворачиваясь к Яське. — Покажешь ему свои лапы.
Глаза Яськи расширились от ужаса.
— Не пойду, — заверещал он. — Не дамся.
— Ну так вали — вон дверь. Зима скоро, пару месяцев с таким, может, и проживешь. А потом сдохнешь. Гореть живьем будешь от боли и жара. Сам себя загоняешь. Иди, чего встал? — указал я на дверь.
Яська хлюпнул носом и поплелся на свое место, тихо поскуливая и жалуясь остальным на свою горькую долю. Спица сочувственно покачал головой, но спорить не стал.
  
Интерлюдия
В комнате трактира «Лондон» царил полумрак, пропитанный тяжелым духом дорогих сигар и перегара. Только настроение у Ивана Дмитрича Козыря было уже не таким благостным, как пару дней назад. История с Рябым и Черепом сидела у него в печенках. Уважение вещь хрупкая, как стекло: одна трещина, и пойдет паутина.
Дверь приоткрылась, и на пороге возник Добрый.
— Иван Дмитрич, тут к тебе… просители.
— Кто такие? — буркнул Козырь, не отрываясь от изучения содержимого тарелки.
— Да с паперти. Погорельцы липовые.
Козырь скривился.
— Гони их в шею.
— Дык… они говорят, дело важное.
— Ладно, зови.
В комнату, униженно кланяясь и комкая шапки, бочком протиснулись двое. Вид у них был — краше в гроб кладут. У одного, длинного, с вытянутой лошадиной мордой, Сеньки Лошади, под глазом наливался сочный, черно-лиловый фингал, а разбитая губа превратилась в пельмень. Второй, пониже и покрепче, держался за бок, приволакивая ногу и морщась на каждом шагу.
— Иван Дмитрич, отец родной! — загундосил Лошадь, падая в ноги. — Не вели казнить, вели слово молвить! Обидели нас, Иван Дмитрич!
Козырь откинулся на спинку стула, брезгливо разглядывая пострадавших.
— Ну? Кто обидел? Подавать перестали?
— Да если б! — вступил второй, держась за ребра. — Волчары молодые налетели! Прямо у Морского собора! Мы стояли, работали, никого не трогали… А эти выскочили, избили, погнали!
— И что? — Козырь зевнул, всем видом показывая скуку. — Вы ко мне сопли жевать пришли? Вон вы какие лбы здоровые. Сами справиться не могли?
— Иван Дмитрич! — взвыл Лошадь. — Окажи милость, помоги супостата одолеть! Не просто кулаками они махали!
— А мне какая польза? — перебил Козырь, буравя его ледяным взглядом. — Я вам не нянька.
Лошадь замялся, переглянулся с подельником и выложил главный козырь:
— Поклонимся тебе, Иван Дмитрич! Долю платить будем исправно! Да и остальные с паперти тоже, мы уж уговорим. Он же там всех перепугал!
— Чем перепугал-то? — усмехнулся пахан. — Рожей страшной?
— Шпалером! — выдохнул Лошадь, понизив голос. — Пистоль у него, Иван Дмитрич! Вороненый, сурьезный! Он им мне в морду тыкал, грозился дырок наделать! Валите, — говорит, — отсюда, это теперь моя земля!
Козырь подобрался. Скука слетела с него мгновенно.
— Шпалер, говоришь? — переспросил он тихо. — Не пугач?
— Какой там пугач! — закивал второй. — Тяжелый, настоящий!
Козырь задумчиво почесал небритую щеку. Шпалер — это серьезно. Всякая шваль с настоящими револьверами не ходит. А если ходит — значит, это заявка. Кто-то лезет на его поляну, да еще и с оружием. Этого допускать нельзя.
— Дай нам робят, Иван Дмитрич! — взмолился Лошадь, видя, что пахан задумался. — Мы их ужо уходим! Мы им кишки выпустим за такое! Только дай кого с пистолями, чтоб наверняка!
— Хорошо, — медленно кивнул Козырь. — Дам людей. — В его голове уже созрел план. Если это Пришлый, то он сам в руки идет. А если новые — то тем более надо давить в зародыше. — А как сыщете-то их? — спросил он деловито.
— А мы приметили! — осклабился Лошадь разбитым ртом. — Сами-то эти, со шпалером, не стоят. Они огольцов своих посылают, мелюзгу. Мелкие бегают, христарадничают. — Он хищно прищурился. — Вот мы завтра с утра к собору пойдем. За огольцами проследим. Куда они потащат выручку, там и логово. А уж как сыщем нору — так накроем всех разом!
Козырь усмехнулся. План был прост и надежен.
— Добро. Завтра с утра приходите. Дам вам пару робят. Стволы у них будут.
Он наклонился вперед, и его лицо стало жестким, как могильная плита.
— Но смотрите мне. Если обосретесь или упустите — шкуру спущу. Я хочу знать, кто такой смелый выискался.
— Поняли, Иван Дмитрич! — гаркнули мужики. — Уж мы постараемся! Землю рыть будем!
— Пшли вон, — махнул рукой Козырь.
Когда дверь за нищими закрылась, Иван Дмитрич налил себе вина. Шпалер у Морского собора… Рябой с распоротым брюхом… Все это звенья одной цепи. Кто-то очень наглый пробует Лиговку на зуб.
— Ну, давай, давай… — прошептал Козырь в пустоту. — Поглядим, чьи зубы крепче.
Он залпом выпил вино. Завтра будет охота.
  
Глава 20
 
Глава 20
Утро просочилось в сарай серой, промозглой мутью. Я открыл глаза от холода — пар изо рта валил, как от загнанной лошади. Зубы выбивали чечетку.
Я приподнялся на локтях. В углу спали Кот и Упырь. Вчера они вернулись поздно вечером, уставшие до нестояния, я и не стал их трогать. Но теперь пришло время выяснить, что они узнали о Козыре.
— Подъем! — гаркнул я, пиная сапогом пустую бочку. — Родина-мать зовет!
Кот дернулся и уставился на меня. Упырь только промычал что-то нечленораздельное и перевернулся на другой бок.
— Вставайте. Рассказывайте, что нарыли.
Через десять минут мы сидели в кругу у перевернутого ящика.
— Ну? Что там в «Лондоне»?
Кот потер красные от недосыпа глаза и сплюнул.
— Шут его знает, что там. На порог нас не пустили. Там на входе пес стоит, швейцар в ливрее, а рожа — чисто каторжник. Мы только сунулись — он сразу: «Пшли вон, рвань!»
— Значит, только снаружи пасли? — уточнил я.
— Ага. Но насмотрелись порядком. Входов там два, — начал Упырь, разминая затекшую шею. — Парадный — с Лиговки, где фонарь висит. Там этот швейцар и торчит. Через него только чистые проходят, и сам Козырь. А окна завешаны наглухо, портьеры тяжелые, вишневые. Ни черта не видно, только тени мелькают да музыка орет.
— А второй вход?
— Черный. Со двора. Грязища там — по колено. Дверь железом обита, засов внутри. Просто так не войдешь. Либо когда помои выносят, либо когда продукты затаскивают, она открывается.
— Охрана есть? — уточнил я.
— Во дворе один сидел, семечки лузгал. Скучал, падла, но свисток на шее висит. Мы близко не лезли, он бы сразу свистнул.
Я кивнул. Пока все сходится. Обычная схема: парадный фасад и черный ход для своих дел.
— Самого видели?
— Видели, — подтвердил Кот. — Приехал ровно в десять. У него личный лихач, коляска лаковая, лошадь — огонь. Извозчик его высадил, а сам не уехал. Встал в переулке, лошади торбу надел и ждал. Часами.
— Собственный лихач… — протянул я. — Это интересно.
«Если извозчика прижать или подменить — можно Козыря увезти, куда нам надо. Но это сложно, там всегда людно», — мелькнула мысль.
— И еще, Сень… — Упырь понизил голос. — Там фараоны пасутся.
— В смысле? — напрягся я.
— Видел я, как вечером через черный ход — шмыг! — и зашел офицер. Околоточный или даже пристав, я погоны в темноте толком не разглядел, но фуражка с кокардой блеснула. Ему тот, с семечками, дверь сразу открыл, даже не спросил ничего.
— И долго был?
— Минут десять. Вышел через тот же черный ход, довольный, по карману нагрудному себя похлопывал. И сразу прочь пошел.
— Понятно. — Я скрипнул зубами. — Платит, чтоб глаза закрывали.
— А еще там движуха мутная, — добавил Кот. — Весь вечер народ шмыгает. Маклаки какие-то, щипачи, народец разный. Подбегут к парадному, швейцару шепнут, тот их пустит. Через минуту вылетают обратно. А заходили — кто со свертком, кто еще как.
  
— Дань собирают, — прикинул я.
— А потом, Сень, цирк был, — вдруг хмыкнул Кот, переглянувшись с Упырем. — Баба к нему прикатила.