Неисправная Анна. Книга 1 (СИ)
— Как поздней осени порою бывают дни, бывает час, когда повеет вдруг весною и что-то встрепенется в нас… — допевает он с душой, а потом сообщает сам себе: — Нет-нет, ваше высокоблагородие, цикуты здесь не будет… А вот мышьячок… мышьячок, голубчик, сейчас мы тебя и вычислим… — после чего капает реактивом в пробирку. Жидкость остается чистой, без помутнений. — И мышьячок, видать, в отпуске…
Он проводит еще несколько тестов, кивает одобрительно, затем, отложив пипетку, с деловым видом достает из ящика стола граненый стакан, щедро наливает туда коньяка из початой бутылки и одним уверенным движением опрокидывает её в себя.
— М-да… — выдыхает он с наслаждением, закусывая соленым огурцом с блюдечка. — Весенний букет, нотки дуба… Вполне себе.
Тут он замечает наконец Анну, и, ни капли не смущаясь, расплывается в улыбке:
— Чем могу служить?
Она, онемевшая от увиденной сцены, торопливо нащупывает в кармане служебный пропуск, искренне надеясь что он поможет ей просочиться в этот уютный мир, где поют романсы и не относятся к ней как к прокаженной.
— Младший механик Аристова, — читает мужчина, потом хмурится, потом поднимает ясный взгляд. — Как же, как же, — восклицает он, — я вас прекрасно помню. Громкое вышло дело!
— Громкое, — неохотно соглашается Анна, удрученная тем, что пропуск не помог. Она снова не сотрудник, а всего лишь преступница.
— Наум Матвеевич Озеров, — безмятежно представляется мужчина, — местный патологоанатом. М-да, — огорчается он, разглядывая ее. — Прежде у вас были такие очаровательные пухлые щечки… Вы, кажется, совсем замерзли. Чаю или коньяка?
— Чаю, — радуется Анна.
Он отворачивается к закутку, где стоит чайник, рассуждает:
— Вот уж неисповедимы пути… Как же вас, Анечка, занесло к Архарову?
— Да ведь после возвращения мне и идти-то некуда, — она садится за стол, поближе к теплой трубе, греет руки, отогревается вся. Давно ей не встречался человек, с которым действительно хочется разговаривать.
— Главное, что вернулись, — глубокомысленно отвечает Озеров. — Немногим удается. Каторга ведь она беспощадна, если и выживешь, то перемолешься…
— Я отбывала на навигационной станции «Крайняя Северная», — объясняет Анна. — Это побережье Карского моря. Важный казенный пост, полная изоляция от мира. Кроме меня там был только старик-шифровальщик, осужденный за растрату. Раз в несколько месяцев дежурные суда привозили нам депеши и провизию, зимой всё доставляли ездовыми собаками.
— Повезло, — Озеров ставит перед ней кружку со сколотыми краями и трещинами, зато горячим крепким чаем внутри. — У меня есть котлетки, но пока не предлагаю. Вы, полагаю, по делу пришли… Как вы вообще переносите покойников, Анечка?
— На этапе, Наум Матвеевич, покойников не хоронили, — ровно отвечает Анна, не позволяя себе думать о долгой и невыносимой дороге от Петербурга до станции. Полгода ада! — Их сгружали в сарай или просто в канаву у пересыльного пункта и оставляли. Лежат себе, ждут, пока наберется партия. — Она делает глоток обжигающего чая, чувствуя, как жар растекается по груди. Все уже прошло, все миновало. — Поэтому предлагайте свои котлетки, я нынче не брезгливая и не гордая.
Он тихо смеется и вдруг гладит ее по волосам. Анна вспоминает дедушку — не отцовского, строгого, а маминого, ласкового. Едва не подставляется под теплую ладонь, но в последнее мгновение одергивается, опускает ресницы.
— Разогрею, — Озеров снова отходит к кухонному закутку, шуршит бумажной оберткой.
— Так что Виктор Степанович Голубев очень просчитался, когда решил, что наказывает меня моргом, — с усмешкой заключает Анна.
— Голубев добрейшей души человек, только совершенно разбит из-за Васьки. Вы, Анечка, не берите к сердцу, он ведь один сына поднимал, всю душу вложил. А тут такая глупость, и нате вам: пять лет! Ваш-то батюшка, поди, тоже все эти годы места себе не находил. Зато хоть теперь спит спокойно…
Он оглядывается, подмечает, как каменеет лицо Анны, вздыхает.
— Неужели так и не повинились перед ним? Как непереносимо жестока молодость.
— Голубев отправил меня еще раз осмотреть Соловьеву. Господа сыщики никак не могут решить, сама она умерла или помог кто, — резко сворачивает Анна с нежеланной темы.
— Осмотрим, — без раздражения соглашается Озеров, — только без толку ведь. Я свое дело знаю, не пропустил бы ни царапинки, ни укола.
Он приносит ей тарелку со сдобным хлебом и домашними котлетами, тремя рассыпчатыми картофелинами и солеными огурчиками.
Анна готова признать, что обожает этого человека. Ест, бросая благодарные взгляды и неловские «спасибо», ерзает под его внимательным и сочувствующим взглядом.
— Это ваша единственная одежка, — даже не спрашивает, а подмечает Озеров, — больно уж не по сезону. Околеете до весны.
— Мне бы только до жалования дотянуть.
— Тю! Сколько там у вас? Поди рубликов сорок, а то и тридцать? А сахар уже по двенадцать копеек за фунт… Погодите-ка.
И он поспешно скрывается за дверью.
Анна озадаченно смотрит ему вслед и только сейчас понимает, что так и не узнала, сколько ей положено. До вчерашнего дня деньги ее слишком мало интересовали, их ведь так легко было взять.
Озеров возвращается с добротным пальто в руках. В глаза бросаются мех на воротнике, теплый, вывороченный наружу, подклад и темно-зеленое шерстяное сукно.
— Вот, — он практично осматривает Анну, — чуть великовато будет, да на вырост. Бока вам надобно наедать, душа моя.
Она часто моргает и не решается спросить, кто носил эту одежду прежде. Логика подсказывает, что ответ ей не понравится. Впрочем, на обновки средств все равно нет, а если обноски и с плеча какой-нибудь покойницы, так что с того? Хуже пальто от этого не становится.
— Когда я стану толстой и сытой, — обещает Анна, — научусь каждую неделю печь вам пироги.
Он смеется.
— Боюсь, моя старуха вас пришибет. Ревнивая мегера, что с ней делать.
Анна ее понимает. Таких вот Озеровых следует ревновать и беречь, и никому на свете не отдавать.
Они направляются в мертвецкую, да не доходят. В узком коридоре пошатывается тот самый Соловьев, которого Анна утром видела на Офицерской. Несчастный брат покойной швеи. Его лицо, землисто-серое от горя, блестит мелкой испариной.
— Доктор… Ленку мою… — слова путаются, рот кривится судорогой. — Положить бы с мамкой и папкой. Она ведь тут совсем одна, бедная…
— Братец, да ты сам еле на ногах стоишь, — Озеров стремительно подходит к нему, кладет пальцы на шею, проверяя пульс.
— Да это… Голова мутится с отчаяния…
— Анечка, бегите в приемный покой, — отрывисто велит патологоанатом, — сразу налево и прямо. Скажите, что человек в кризисе, острое отравление. Да побыстрее.
Она послушно срывается с места, протискивается между стеной и мужчинами, слышит позади:
— Цианоз, кислорода не хватает. Дыши, братец, дыши глубже…
Анна подбирает юбки, бьется плечом о косяк, несется, оскальзываясь на выбоинах тротуара. Что ей едва знакомый Соловьев? Успеть бы только…
Глава 09
— Тебе не кажется, что мы мыслим слишком мелко? — спросил однажды Раевский. Анна приподнялась на локте, чтобы заглянуть ему только, — не шутит ли.
Судя по всему, он был совершенно серьезен.
— О чем ты говоришь? — уточнила она с некоторой опаской.
— Все наши акции, перформансы, громкие заявления… — он пренебрежительно отмахнулся, будто речь шла о полных пустяках. — Мы рушим автоматоны, которые уже созданы. Что, если вмешаться раньше?
— Когда раньше? — Анна всё еще не могла понять, о чем идет речь.
— На заводах. Аня, вообрази: мы внесем незаметные глазу поправки в чертежи стопорных клапанов пар-экипажей. Не в сами клапаны — только в допуски при сборке. Буквально на толщину волоса, — Раевский говорил мягко, почти нежно, водя пальцем по воображаемому чертежу в воздухе. — Они будут работать как надо… первые месяцы. А потом, при постоянной нагрузке, в металле появятся невидимые трещины.