Неисправная Анна. Книга 1 (СИ)

Онемев от ужаса, она быстро представила, к каким массовым жертвам подобная выходка приведет. Раевский, увлеченный своим мечтами, продолжал, ничуть не смущаясь:
— Никаких взрывов… Просто тихий свист пара и постепенное падение давления. Экипажи будут останавливаться посреди улиц, создавая хаос… И все увидят: даже самые совершенные механизмы, вышедшие с заводов Аристова, неидеальны. Это будет крах твоего отца.
  
— Только попробуй хотя бы приблизиться к заводам моего отца, — глухо проговорила Анна, впервые в жизни возражая и даже угрожая Раевскому.
Он повернулся к ней, насмешливо блестя глазами:
— Моя маленькая лицемерка! Так легко бороться с механизмами, если это не угрожает благополучию твоей семьи… Хорошо, я не трону твоего отца, но ответь мне тогда, Аня, честно: думала ли ты хоть раз о том, что станет с ним, если такие, как мы, победят? Без механизмов его заводы попросту встанут.
— Встанут, — она отвернулась от него, пытаясь сдержать клекот гнева и страха в груди. — И тогда он вернется домой.
Тихий смех ударил по ушам, как выстрел. Оскорбительный, язвительный, он не имел ничего общего со всегда теплыми интонациями Раевского.
— Ты готова перевернуть весь мир, чтобы твой отец хотя бы взглянул на тебя, — он ухватил ее за подбородок, заставив посмотреть на себя. В близких ореховых глазах полыхало что-то безумное. — Моя одержимая Анна… Но ведь только я во всём мире вижу тебя и знаю тебя. У тебя никогда не будет никого, кроме меня.
И он поцеловал ее с такой злостью, что лучше бы укусил. А потом вдруг стал холоден и безразличен, и Анне понадобилось несколько недель, чтобы с ним помириться. Она глотала слезы и ластилась, потому что ощущала себя бесконечно виноватой за робкую попытку бунта.
***
«Раевский прав, — с горечью говорит себе Анна, возвращаясь в казенное общежитие. — Всегда прав. У меня никогда никого не будет, кроме него».
Она так истово ненавидит то, во что превратилась, что не испытывает к себе ни жалости, ни снисхождения. Возможно, ей немного жаль прежнюю Аню — порывистую и доверчивую, убитую на суде. Но к Анне сегодняшней нет ни малейшего доброго чувства — всего лишь человек второго сорта, удивительно ли, что все ее отвергают?
Единственный, кто всё еще готов принять ее, всегда готов, обещал ведь никогда не отказываться, находится в Петропавловской крепости. И пусть пока ей до него не дотянуться, однажды она найдет способ.
Надо просто стиснуть зубы и завоевать доверие отдела СТО.
Она стучит в кабинет Потапыча, а сама обещает себе с завтрашнего дня быть приветливее с Прохоровым. Попробовать подружиться с Петей. Примириться с раздражительностью Голубева.
Анна должна стать полезной, действительно полезной, а не простой наблюдательницей, как сегодня.
Это страшно — разговаривать с людьми и браться за работу, которую она презирает. Сыщики, псы государевы, тупые и злобные, они не знают, что такое свобода.
Комендант разглаживает усы, щурится недоверчиво — правда механик? А чего такая тощая? Но он всё же дает ей работу, и несколько часов Анна прилежно чинит всё, что ей приносят: пар-буржуйки, часы, примусы, механические мясорубки. Кто-то расплачивается с ней тарелкой супа, кто-то — деньгами, и в итоге у нее целых полтора целковых. Это означает, что в ближайшие несколько дней Анна не будет голодать.
Она приходит в баню последней. Так натоплено, что хочется выскочить снова в предбанник, где дует изо всех щелей. Это простой сруб, наспех прилепленный к задней стене здания. Здесь тоже нет запоров, но Зина клянется, что мужики в этот день и близко к бане не подходят. Один глазастый сунулся полгода назад, но был так избит, что едва отходили. Правила здесь строгие, иначе никому не выжить в такой тесноте.
Анне неуютно: она голая, между ней и миром — всего лишь две жалкие двери, кто угодно может открыть. Зинины заверения не кажутся такими уж надежными, но она всё равно заставляет себя распластаться по лавке. Дышит влагой и березовыми вениками, слушает, как шипит кипяток в баке, как трещат дрова в печи. Когда становится совсем невыносимо, охолаживает себя студеной водой, стирает белье, радуется забытому кем-то крохотному куску дешевого мыла.
С завтрашнего дня, напоминает себе, ложась спать и укрываясь колючим одеялом, с завтрашнего дня ты станешь новым человеком, младший механик Аристова.
***
Утро в отделе СТО начинается бурно. Анна едва успевает войти в мастерскую, как Петя тут же ее подхватывает и тащит наверх, к сыскарям.
— У-у-у, сегодня все сами не свои, — наскоро шепчет он. — Прохоров с Лыковым изволили кричать, как потерпевшие. И чего только не поделили…
Наконец-то она осведомлена чуть больше других.
— Вчера Соловьёв попал в больницу с острым отравлением. Я как раз в морге у Озерова была, — сбивчиво сообщает в ответ. Собиралась же с Петей дружить! Значит, хотя бы следует разговаривать.
— Ух ты! — впечатляется Петя. — Дело со швейной машинкой, да? Ничего себе!
Она невольно отодвигается от него, пораженная эгоистичным мальчишеским восторгом. Ей жаль несчастного Соловьёва, который просил даже не о справедливости, а лишь о возможности похоронить сестру Ленку. Возможно, Анна впервые так близко столкнулась с чьим-то горем, да и где бы ей? На этапе они все были скорее нелюдями, и множество трагедий сплелись в одну монолитную усталость.
Весь отдел снова в кабинете начальства, и атмосфера тяжелая, гнетущая. Неприятный Лыков бледен и сердит, Прохоров, наоборот, раскраснелся и явно нацелен на ссору.
Архаров еще более мрачен, чем обычно.
— Итак, — он бросает короткий взгляд на вошедших Анну и Петю, но обращается к сыскарям: — Соловьёв этой ночью скончался в больнице.
Анна прерывисто ловит губами воздух. Значит, напрасно она вчера бежала, срывая дыхание, напрасно умоляла врачей поторопиться. Значит, некому будет теперь хоронить Ленку.
Смерть так внезапна и так безжалостна, и от этого понимания некуда отвернуться.
— …Теперь у нас два покойника вместо одного. Отчет Озерова говорит о том, что яд содержался в ткани рубашки, в которую был одет брат первой жертвы. Из этой же ткани его сестра шила большой заказ на простыни. Борис Борисович, вы ведь исследовали ткани?
— Это же всего лишь тряпки, — выдавливает из себя неприятный Лыков, враз потерявший всякую самоуверенность. — Тряпки не убивают людей.
— Вполне себе убивают, если в них содержатся смертельно вредные красители.
Архаров листает папку, лежащую перед ним, страницы шуршат, Прохоров вдруг бормочет гневно:
— Ведь можно было спасти хотя бы брата, если бы…
— Да заткнитесь вы! — срывается неприятный Лыков. — Можно подумать, у вас никогда не было ошибок! Напомнить, что в прошлом году?..
— Тише, — обрывает его Архаров. — Борис Борисович, почему вы не изъяли ткани из комнаты Соловьевой и не отправили их химикам?
— Не посчитал нужным, — цедит тот, отворачиваясь.
— Швейную машинку, стало быть, механикам отправили, а ткани пропустили?
Пальцы Архарова выстукивают сложную мелодию по бумагам. Анна смотрит на них и ждет: чем закончится этот разнос?
Она вовсе не удивлена небрежительством Лыкова: полиция только и горазда, что считать теплые трупы, тут никто не станет стараться, чтобы кого-то спасти.
— Ближайшие полгода, Борис Борисович, все ваши дела будет курировать Прохоров. Считайте, что вы снова на испытательном сроке, — выносит вердикт Архаров.
Лыков бледнеет еще сильнее, почти в белизну, Анна и не знала, что люди так умеют.
— Это нечестно, Александр Дмитриевич, — он всё еще не собирается сдаваться. — Никто бы не…
  
Но Архаров его больше не слушает, ему неинтересно.
— Андрей Васильевич, немедленно берите жандармов и отправляйтесь на ткацкую фабрику, вот предписание на производство обыска, — Архаров протягивает Бардасову бумаги. — Разберитесь там, сколько партий и куда отправлено, кто и зачем придумал добавлять яд в краситель. Боюсь, что жертв может стать больше.