Словно мы злодеи

– Неожиданно. В конце концов, Шекспир – это же поэзия – ну, большая часть, – а в поэзии есть некая математическая закономерность, правда?
– Можно и так сказать.
– В любом математическом уравнении последовательность известных и неизвестных переменных складывается в заданное решение.
– Примерно это у меня от алгебры и осталось. Найдите Х.
– Именно, – сказал он. – Так вот, у нас есть уравнение с известным результатом – смертью Ричарда. Назовем ее Х. А по другую сторону знака равенства у нас ваши – четвертого курса – рассказы о произошедшем. A, b, с, d, e и f, если хочешь. И еще есть все остальные. Назовем их Y. За девять недель мы установили все переменные, но я до сих пор не могу вычислить Х. Уравновесить две части уравнения. – Он покачал головой, движение было рассчитанным и продуманным. – Что это значит?
  
Я посмотрел на него. Не ответил.
– Это значит, – продолжил он, – что по крайней мере одна переменная неверна. Понимаешь?
– В какой-то степени. Но, по-моему, исходное положение ошибочно.
– В чем? – спросил он хитро, почти поддразнивая.
Я пожал плечами.
– Нельзя количественно выразить человеческое. Его нельзя измерить – не так, как вы хотите. Люди полны страстей и недостатков, они ненадежны. Они совершают ошибки. Их подводит память. Глаза обманывают. – Я помолчал достаточно долго, чтобы он поверил, что я не планировал, что сказать дальше. – А иногда люди напиваются и падают в озеро.
Колборн моргнул, и на его лице проявилось какое-то глубокое замешательство – как будто он не понимал, не просчитался ли со мной.
– Ты правда думаешь, что так все и было?
– Да, – сказал я. – Конечно, так и было.
Мы твердили это неделями. Да. Он упал. Конечно, упал.
Колборн вздохнул, его дыхание тяжело повисло в прохладном воздухе библиотеки.
– Знаешь, Оливер, ты мне нравишься. В основном против моей воли.
Я нахмурился, сомневаясь, что верно услышал.
– Странные вещи говорите.
– Ну, правда бывает страннее вымысла. Я к тому, что мне хотелось бы тебе верить. Но это слишком серьезный запрос, так что вместо этого я попрошу тебя об одолжении.
Я понял, что он ждет ответа, и сказал:
– Ладно.
– Я так понимаю, ты успеваешь тут все рассмотреть, пока убираешь, – сказал он. – Если найдешь что-то необычное… Ну, скажем, я бы не возражал быть в курсе.
За этим последовала пауза, как прописанный интервал между репликами в пьесе.
– Буду иметь в виду.
Взгляд Колборна еще на мгновение задержался на мне, потом он медленно прошел через комнату к лестнице, где и остановился.
– Ты осторожнее, Оливер, – сказал он. – Я уже говорил, ты мне нравишься. И давай я скажу это так, чтобы ты точно понял: Подгнило что-то в Датском государстве.
С тем он и ушел, слегка улыбаясь, печально и насмешливо одновременно. Я стоял неподвижно, пока под его шагами скрипели ступени, и, только когда услышал, как хлопнула входная дверь, разжал в кармане кулак. Окровавленный лоскут был скомкан и влажен от пота.
  
Сцена 4
 
Я дал Колборну пять минут форы, потому что не хотел, чтобы он увидел, как я выйду из Замка. Сложил инвентарь для уборки под кухонную раковину, надел куртку и перчатки и вышел через заднюю дверь. Всю дорогу до КОФИЯ я бежал без остановки, под ногами у меня хрустел иней. Когда я туда добрался, руки и ноги у меня онемели, глаза слезились от резкого февральского воздуха.
Я вошел через боковую дверь и тщательно прислушался. В зале был третий курс, который буксовал во втором акте «Двух веронцев». Надеясь не столкнуться ни с кем слоняющимся за кулисами, я поспешил на лестницу и помчался через две ступеньки в подвал, одной рукой скользя по перилам.
Под Театром Арчибальда Деллакера со всеми его второстепенными коридорами и прихожими скрывался просторный подвал. Обычно в этот слабо освещенный лабиринт с низкими потолками отваживались зайти только технические службы, чтобы извлечь старый реквизит и мебель, которую сочли ненужной и списали на вечное хранение. Я не собирался туда идти, даже не думал об этом, пока не оказался на полпути до КОФИЯ; я отчаянно хотел просто сбежать подальше от Замка. Но, прокравшись по двум-трем полутемным коридорам, заставленным театральным хламом, я понял, что случайно принял блестящее решение. В подвале никто никогда ничего не найдет, даже если точно знать, что ищешь. Вскоре я наткнулся на затянутый паутиной угол, где к стене устало привалилась секция шкафчиков (видимо, когда-то в восьмидесятые выдранная из перехода за задником). Из жаберных щелей на их боках сочилась, как старая кровь, ржавчина, вползавшая на распахнутые дверцы с острыми краями. Лучше места было не найти.
Я отодвинул с дороги потертый столик, потом пробрался через груду мусора. На двери первого шкафчика висел замок, его дужка была покрыта пятнами ржавчины, как гнилой зуб. Я снял замок, с усилием потянул ручку и выругался так громко, как только решился, когда дверца, распахнувшись, ударила меня по лодыжке. Шкафчик был пуст, если не считать щербатой кружки с выцветшим гербом Деллакера и кольцом черного кофейного осадка на дне. Я сунул руку в карман за лоскутом, который вытащил из камина. Сощурился на него в тусклом свете, и зловещее красное пятно взглянуло на меня в ответ. Я даже не был уверен, что это кровь, но моя личная паранойя утащила меня назад, в день смерти Ричарда, когда я застал Филиппу в одиночестве у камина. Эту мысль я с тревогой отбросил. На двери библиотеки не было замков, так что любой из нас мог бы это сделать. Воздух в подвале вдруг стал ледяным. Любой из нас мог бы сделать – что? Меня внезапно замутило, мне не терпелось убрать лоскут с глаз долой, я наклонился и затолкал его в кружку. Если его тут кто-нибудь найдет, подумают, что это просто тряпка – испачканная краской, или гримом, или еще чем-то безобидным. По мне, так оно и было. Я отчитал себя за склонность к переживаниям. Александр прав: если мы не удержим себя в уме, все развалится. Я захлопнул дверцу, потом задумался. Комбинации замка я не знал. Возвращаться сюда я не хотел ни за что, но на всякий случай оставил замок просто висеть на скобке.
Я подвинул столик обратно, на его место перед шкафчиками, надеясь, что больше никому не придет в голову его двигать, что никто даже не узнает, что я здесь был. Отступил назад, постоял, глядя на колесико замка, на крошечную щель между корпусом и дужкой. Как необъятно мучение непринятых решений.
  
Сцена 5
 
По дороге из подвала я заблудился и опоздал к началу боя. Джеймс, Камило и трое второкурсников уже собрались.
– Простите, – сказал я. – Простите, забыл про время.
– Ты где был? – спросил Джеймс с каким-то странным каменным лицом.
Меня жгло желание задать ему тот же вопрос, но не при людях.
Вмешался Камило:
– Давайте поговорим потом. У нас полно работы, а времени совсем даже не полно. Вы проходили сцену в выходные?
Я взглянул на Джеймса, который сказал:
– Да.
Я ответить не успел.
Мы прошли сцену всего дважды, потому что большую часть субботы и все воскресенье его не было в Замке.
– Тогда давайте начинать, – сказал Камило. – С вызова Эдгара?
  
Контуры декорации «Лира» были нанесены на пол синим тканевым скотчем. Решение было интересное: просцениум вытягивался подиумом, уходившим по центральному проходу в зал. Мы называли его Мостом; согласно плану, высотой он был четыре фута.
Я занял свое место в глубине сцены, рапира висела у левого бедра. Джеймс и остальные уже стояли на месте: он на вершине Моста, солдаты на левом крыле, Камило и герольд – на правом. Там должна была быть и Мередит, но ее не вызывали, когда ей по роли полагалось просто смотреть.