Словно мы злодеи

– Так что случилось? – спросил он, принимаясь скручивать. – Вы проходили бой из третьей пятого, и он тебе просто взял и вломил?
– В общих чертах.
– Что за хрень?! С чего?
– Поверь, хотел бы я знать.
Он облизнул клейкий край бумаги, потом пригладил его кончиком пальца. Скрутил конец, сделал крохотный завиток и протянул косяк мне.
– Вот, – сказал он. – Скури за раз, и неделю ничего не будешь чувствовать.
  
– Класс.
Я встал, ухватился за спинку его стула. У меня стучало в голове.
– Ты норм?
– Буду через несколько минут.
Я его, похоже, не убедил.
– Уверен?
– Да, – сказал я. – Все будет хорошо.
Я на ощупь, как слепой, пошел к двери, перехватывая руками мебель, пока не добрался до противоположной стены.
– Оливер, – произнес Александр, когда я открыл дверь.
– Да?
Когда я обернулся, он бросил мне зажигалку, показал на свой нос и грустно улыбнулся. Я потрогал лицо. На верхней губе была свежая кровь.
Как правило, в Замке мы не курили. Я вышел через боковую дверь и встал на дорожке с косяком, сплифом, как его там, крепко зажав его губами. Вдохнул, как два года назад научил меня Александр, глубоко, всеми легкими. Было холодно, даже для февраля, и мое дыхание вместе с дымом вышло изо рта, одной длинной спиралью. Пазухи носа казались тяжелыми и плотными, словно их забило глиной. Я гадал, когда сойдут синяки и будет ли мой нос выглядеть прежним через неделю.
Я прислонился к стене и попытался больше не думать, я был уверен, что иначе доведу себя и спячу. В лесу было тихо, но в то же время он полнился мелкими звуками – далекое уханье совы, сухой шорох листьев, ветер, шелестящий в кронах деревьев. Понемногу мой мозг каким-то образом отделился от остального тела. Я по-прежнему чувствовал боль, по-прежнему корчился в тисках непринятого решения, но между мной, мыслями и чувствами что-то было: легкий туман, задник в контровом, за которым медленно двигались силуэты театра теней. Из-за холода или из-за косяка Александра так вышло, я сказать не мог, но постепенно тело начало неметь.
Открылась и закрылась дверь. Я взглянул на нее без ожидания и без интереса. Мередит. Она секунду помялась на крыльце, потом спустилась. Я не шевельнулся. Она вынула у меня изо рта косяк, бросила его на землю и поцеловала меня, прежде чем я успел заговорить. Тупое биение боли поднялось от моей переносицы в мозг. Ладони Мередит тепло лежали у меня на щеках, губы ее притягивали, как магнит. Она взяла меня за руку, как много недель назад, и повела обратно в дом.
  
Сцена 7
 
Почти весь следующий день я проспал, придя в себя лишь на пару секунд, когда Мередит выскользнула из постели, зачесала мне волосы со лба и ушла на занятия. Я что-то ей пробормотал, но слова так толком и не оформились. Сон снова заполз на меня, как ласковый мурлычущий домашний зверь, и следующие восемь часов я не просыпался. А когда проснулся, на кровати рядом со мной сидела, положив ногу на ногу, Филиппа.
Я мутными глазами посмотрел на нее, покопался в путаных воспоминаниях о вчерашнем вечере, не зная, есть на мне что-то под одеялом или нет. Когда я попытался сесть, она толкнула меня обратно.
– Как ты себя чувствуешь? – спросила она.
– А выгляжу как?
– Честно? Ужасно.
– Совпадение? Нет. Сколько времени?
За окнами было уже темно.
– Без четверти девять, – сказала Филиппа, наморщив лоб. – Ты весь день проспал?
Я застонал, заворочался, не желая поднимать голову.
– Почти. Как позанимались?
– Очень тихо.
– Почему?
– Ну, без тебя нас было только четверо.
– А кого еще не было?
– А сам как думаешь?
Я медленно отвернулся от нее, не отрывая голову от подушки, и уставился в стену. От этого движения в пазухах стрельнула боль, которая меня отвлекла – но ненадолго.
– Ты, наверное, ждешь, чтобы я спросил, где он, – сказал я.
Она потянула край одеяла, загнутого поперек моей груди.
– Никто его со вчера не видел. После репетиции он просто исчез.
Я хмыкнул и сказал:
– Там есть «но», я слышу, как оно надвигается.
Она вздохнула, ее плечи чуть поднялись и опустились куда ниже прежнего.
– Но сейчас он вернулся. Он наверху, в Башне.
– В таком случае я останусь здесь, пока Мередит меня не выпнет.
Ее губы сложились в плоскую розовую черту. Глаза за очками – я не знал, почему она в очках, она же ничего не читала, – полнились дремотной океанской синевой, терпеливые, но усталые.
– Ладно тебе, Оливер, – тихо сказала она. – Сходи поговори с ним, это же не больно.
Я показал на свое лицо:
– Как видишь, бывает больно.
– Слушай, мы все тоже на него злимся. По-моему, там, где Мередит стояла, когда он вошел, пол обгорел. Даже Рен с ним не хочет разговаривать.
– Хорошо, – сказал я.
– Оливер.
– Что?
Она подперла щеку рукой и улыбнулась – необъяснимо и неохотно.
– Что? – повторил я, уже с опаской.
– Ты, – сказала она. – Ты знаешь, я бы сюда не пришла, если бы на твоем месте был кто-то другой.
– Что это значит?
– Это значит, что у тебя куда более веская причина злиться, чем у всех нас, но еще ты первый его простишь.
Нехорошее ощущение, что Филиппа видит меня насквозь, заставило меня поглубже вжаться в матрас.
– Да неужели? – сказал я, но это прозвучало слабо и неубедительно даже для меня.
– Ага. – Ее улыбка погасла. – Мы сейчас не можем себе позволить вцепиться друг другу в глотки. Все и так довольно плохо.
Внезапно она показалась очень хрупкой. Тонкой и прозрачной, как больная раком. Невозмутимая Филиппа. Меня охватило диковатое желание просто обнять ее, устыдившись того, что я, хоть и ненадолго, в чем-то ее заподозрил. Мне хотелось затащить ее под одеяло и прижать к себе. Я почти сделал это, потом вспомнил, что я (вероятно) не одет.
– Хорошо, – сказал я. – Я с ним поговорю.
Она кивнула, и мне показалось, что я увидел, как за ее очками блеснула слеза.
– Спасибо. – Она подождала секунду, поняла, что я не шевелюсь, и спросила: – Так, а когда?
– Эм… через минутку.
Она моргнула, всякий след слезы – если она вообще была – пропал.
– Ты голый? – спросила она.
– Не исключено.
Она вышла из комнаты. Я не спеша оделся.
Поднимаясь в Башню, я выяснил, что двигаюсь как в замедленной съемке. Не было ощущения, что я иду наверх увидеться с Джеймсом впервые за пару дней. Ощущение было такое, будто я в последний раз на самом деле виделся с ним, говорил, общался по-настоящему задолго до Рождества. Дверь на верхней площадке была приоткрыта. Я нервно облизнул губы и толкнул ее.
Он сидел на краю кровати, глядя в пол. Но кровать была не его – моя.
– Удобно? – спросил я.
Он быстро встал и сделал два шага вперед.
– Оливер…
Я поднял руку, ладонью к нему, как страж на мосту.
– Нет – просто постой там, минутку.
Он остановился посреди комнаты.
– Ладно. Все, что хочешь.
Пол ходил у меня под ногами ходуном. Я сглотнул, подавляя прилив какой-то странной, отчаянной нежности.
– Я хочу тебя простить, – выпалил я. – Но, Джеймс, сейчас я бы тебя убил, вот правда.
Я потянулся к нему, сжал в кулаке воздух.
– Я хочу… Господи, я даже объяснить это не могу. Ты как птица, знаешь?
Он открыл рот – на языке у него крутился вопрос, какое-то выражение недоумения. Я резко, некрасиво рубанул рукой, останавливая его. Мысли мои сыпались маниакально и хаотично.
– Александр был прав, Ричард не воробей, это ты воробей. Ты… не знаю, вот это хрупкое, ускользающее, и у меня такое чувство, что, если бы я только тебя поймал, я бы мог тебя раздавить.
  
У него сделалось невыносимое раненое лицо, он не имел на это права, не в тот момент. Полдесятка взаимоисключающих чувств ревели во мне все сразу, я сделал огромный, неуклюжий шаг к Джеймсу.