Тридцать восемь квадратов (СИ)

— Привет, — сказал он, садясь напротив.
— Привет.
Они помолчали. Никита всегда был таким — немногословным, обдумывающим каждое слово прежде, чем произнести его.
— Ева рассказала, что произошло, — наконец сказал он. — Про вчерашний вечер.
Маша кивнула, глядя в чашку.
— Маша, — Никита наклонился вперед. — Я не знаю, что там хотят делать отец и девчонки. Но я хочу, чтобы ты знала: для меня ты всегда была больше, чем просто папина жена.
  
Она подняла на него взгляд.
— Ты никогда не называл меня мамой.
— Потому что боялся сделать тебе больно, — он потер лицо руками. — Я помню маму. Я помню, как она уехала. Помню, как отец напился в тот вечер и плакал на кухне. А потом появилась ты — тихая, спокойная, и ты просто... была. Ты не пыталась заменить мать, не требовала любви. Ты просто делала то, что нужно. И я... я благодарен. Правда.
— Благодарность — это не любовь, Никита, — тихо сказала Маша.
— Знаю, — он кивнул. — Но это не значит, что ты не важна. Алина вчера, когда я рассказал ей про мать, сказала: «А как же мама Маша? Она что, теперь просто уйдет?» И я не знал, что ответить. Потому что не представляю эту семью без тебя. Даже сейчас, когда я живу отдельно.
Маша закрыла глаза. Слова Никиты грели, но не лечили. Рана была слишком глубокой.
— Твоя мать хочет вернуть семью, — сказала она. — А я... я не знаю, где мое место теперь.
— Твое место здесь, — твердо произнес Никита. — С нами. Если, конечно, ты сама этого хочешь.
— А если не хочу?
Он замолчал, глядя на нее внимательно.
— Тогда я пойму, — наконец ответил он. — И помогу. С чем угодно.
Маша потянулась через стол и сжала его руку. Никита ответил на пожатие, и они так и сидели — в тишине кухни, два человека, связанные не кровью, но чем-то, быть может, более важным.
В коридоре раздались шаги — вернулся Саша. Он замер в дверях кухни, увидев их.
— Никит, — кивнул он сыну. — Хорошо, что ты приехал. Нам нужно поговорить. Всем вместе.
— О чем? — спросил Никита, не отпуская руку Маши.
— О том, что будет дальше, — Саша посмотрел на Машу, и в его взгляде было что-то, чего она не могла разобрать. — Кира хочет встретиться сегодня вечером. Всей семьей. И принять решение.
— Какое решение? — Маша высвободила руку, встала.
Саша молчал, опустив взгляд.
И Маша поняла.
Решение уже принято. Осталось только озвучить его вслух
  
Глава 5. Фундамент
 
Маша стояла у окна гостиной, глядя на двор. Двухэтажный дом — красный кирпич, белые наличники, аккуратная черепица на крыше — выглядел солидно, основательно. Отец Саши был строителем, и когда сын женился на Кире в двадцать три года, родители решили помочь молодой семье. Участок купили вскладчину, стройка заняла полтора года. Маша помнила, как Саша показывал ей старые фотографии: вот фундамент, вот стены поднялись, вот Кира с круглым животом стоит на пороге недостроенного дома и улыбается в камеру.
«Она была слишком молода», — говорил Саша однажды, когда они только начали встречаться, и он пытался объяснить, почему жена ушла. «Мы оба были молоды, но я хотя бы понимал, на что иду. А она... она хотела учиться, путешествовать, жить. А получила трёх детей и дом, который нужно было убирать каждый день. Двести пятьдесят квадратов — это не квартира. Это работа на полную ставку».
Маша тогда не поняла. Ей было тридцать, за плечами неудавшийся брак и диагноз, перечеркнувший мечту о материнстве. Она смотрела на Сашу — усталого, растерянного мужчину с тремя детьми — и думала: «Как можно было от этого уйти? От семьи, от дома, от детей?»
Теперь она понимала. Теперь, стоя у этого окна, глядя на результат чужого труда и чужих надежд, она понимала Киру лучше, чем хотела бы.
— Маша, — окликнул Саша из-за спины. — Садись, пожалуйста.
Она обернулась. В гостиной собрались все: Саша в кресле, Никита на диване рядом с Евой и Никой, которая вытирала покрасневшие глаза. На другом кресле, как хозяйка этого дома, сидела Кира.
Она переоделась — теперь на ней было простое платье, волосы собраны в хвост. Выглядела она моложе, уязвимее, чем вчера. Маша подумала, что это, наверное, специально — показать себя не угрозой, а просто женщиной, которая вернулась домой.
— Я постою, — сказала Маша.
— Как хочешь, — Саша вздохнул, потер переносицу. — Значит, так. Кира вернулась. Это факт. Она хочет восстановить отношения с детьми, и я... я считаю, что она имеет на это право.
— Папа, — начал Никита, но Саша поднял руку.
— Дай мне закончить. Пожалуйста. — Он посмотрел на Машу, и в его взгляде было что-то похожее на извинение. — Это непростая ситуация для всех. Я понимаю. Но мы должны подумать о том, что лучше для семьи.
— Для какой семьи? — тихо спросила Маша. — Для той, которую я строила пятнадцать лет? Или для той, которая была здесь до меня?
Кира поджала губы, но промолчала.
— Маша, я не хочу, чтобы ты думала, будто ты здесь лишняя, — продолжал Саша. — Ты многое сделала для нас. Для детей. Я это ценю. Мы все это ценим.
— Но? — Маша скрестила руки на груди.
— Но Кира — их мать, — Саша посмотрел на дочерей. — И они имеют право узнать ее заново. Дать ей шанс.
— Я не против того, чтобы они общались с матерью, — Маша покачала головой. — Я никогда не была против.
Повисла тишина.
Кира глубоко вздохнула, подошла ближе.
— Мне было двадцать пять, когда Никита пошел в школу, а дома маленькая Ева и Ника и я поняла, что не помню, кто я такая. — Голос ее дрожал, но она продолжала. — Я рано вышла замуж. Родители Саши построили нам этот дом — огромный, красивый. И я должна была быть счастлива. Но я чувствовала себя в ловушке.
— Мама, — прошептала Ева, но Кира подняла руку.
— Нет, дай мне сказать. Вы должны услышать это. — Она обернулась к дочерям. — Двести пятьдесят квадратов — это не просто дом. Это пыль на всех поверхностях, это грязь, которую вы приносили, это стирка, готовка, уборка каждый день. Без выходных. Без помощи. Саша работал, родители его помогали деньгами, но не руками. А я... я просто устала. Я смотрела на других девушек моего возраста — они учились, встречались с друзьями, путешествовали. А я стирала ваши рубашки и ползала на коленях, оттирая полы.
— И ты просто сбежала, — голос Евы был жестким. — Бросила нас.
— Да, — Кира кивнула, и слезы покатились по ее щекам. — Да, я сбежала. Потому что не знала, как еще выжить. Я думала, что схожу с ума. Что если останусь, то возненавижу вас всех. И себя. Я думала... — Она всхлипнула. — Я думала, что будет лучше, если я уйду. Что вы найдете кого-то, кто справится лучше меня.
Маша слушала, и что-то внутри сжималось все сильнее. Она знала эти слова. Она жила этими ощущениями последние годы — невидимой, уставшей, выгоревшей.
— И что изменилось? — спросила Маша. — Почему ты вернулась именно сейчас?
Кира повернулась к ней, вытирая слезы.
— Потому что я повзрослела, Маша. Я прожила пятнадцать лет отдельно, работала, ходила к психологу, разбиралась в себе. И я поняла, что самая большая ошибка в моей жизни — это то, что я ушла от своих детей. — Она посмотрела на Еву, Нику, Никиту. — Я не прошу прощения. Я знаю, что не заслуживаю его. Но я хочу попытаться вернуть то, что потеряла. Не для того, чтобы забрать их у тебя, — она снова посмотрела на Машу, — а для того, чтобы наконец стать матерью, которой должна была быть.
— В моем доме, — тихо добавила Маша.
Кира вздрогнула.
— Это дом Саши, — осторожно произнесла она. — Он построен его родителями для нас. Для меня и Саши. Технически... технически я имею на него право.
  
Воздух будто сгустился. Маша почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Что? — выдохнула она.
Саша поднялся с кресла, шагнул к ней.
— Маша, дело не в этом. Никто не собирается тебя выгонять...
— Но юридически дом записан на вас двоих, — перебила Маша, и голос ее стал ледяным. — Вы развелись, но дом не делили. Он в долевой собственности.