Хозяйка старой пасеки 4 (СИ)

Варенька отмерла. Аккуратно поставила на стол чернильницу.
— Глаша, это ужасно. Не могу поверить, что в мире существует такая подлость.
Она обняла меня, в глазах блестели слезы.
— Не могу поверить… — прошептала она. — Значит, бывают люди, которые хуже, чем те, кто просто ищет приданого? Алексей был глуп, но этот… этот — он чудовище, Глаша.
Она вдруг прижалась ко мне так крепко, что стало больно.
  
— Если бы меня так обманули… я бы не выдержала. Ты такая сильная!
Та Глаша и не выдержала. Но Вареньке уж точно незачем об этом знать.
Я обняла ее в ответ.
— Прорвемся.
— Непременно! — Она вздохнула. — Кир, извини. Я не хотела тебя перебивать. Но почему сразу никто не заметил?
— Потому что было лето. Младенцев несут на наречение каждый день. Записей десятки. Вырванная страница затерялась. Заборовский думал — концы в воду. Но дьякон в той церкви оказался человеком добросовестным. Раз в год ему отправлять копию метрической книги в консисторию. И, чтобы не сидеть потом сутками переписывая, он снимал копии каждую неделю. Успел — до того, как Заборовский добрался до книги.
— А священник не знал? — спросила Варенька.
— Не знал. Или забыл. А потом… — Стрельцов пожал плечами.
— Три года, — сказала я. — Три года он молчал. Возможно, морочил головы другим юным дурочкам.
— Я написал запрос в консисторию губернии в Скалистом краю, где он служил. Если удастся подловить его на двоеженстве, вы будете свободны.
«Если». Но все же это надежда. Хоть какая-то надежда.
— Но это было бы слишком… — Исправник снова криво улыбнулся. — «Хорошо» — не самое подходящее слово, как и «удачно».
— Не стал бы он возвращаться, если бы там у него все сладилось, — сказала Марья Алексеевна.
— Согласен, — кивнул Стрельцов. — Он вернулся и обнаружил, что в приличные дома ему вход закрыт и родители не подпускают к нему дочерей. Даже перестарков.
— А еще он обнаружил, что его жена внезапно стала единоличной владелицей приличного куска земли, — не удержалась я. — Как было не попытаться? Вдруг бросилась бы ему в объятья и разрыдалась от счастья.
— Неужели можно хотя бы подумать о том, чтобы простить такое! — ахнула Варенька.
Генеральша вздохнула.
— Прощают и не такое. К сожалению.
— Он понял, что добровольно вы его не примете. — Голос Стрельцова стал жестче. — Тогда он направил запрос в консисторию. О восстановлении брака. Мол, выписку потерял, раскаялся, хочет вернуться к законной жене. Просит подтвердить.
— И они подтвердили? — ахнула Варенька.
— Подняли архивы и нашли копию. К сожалению, законных причин этому помешать у меня нет.
— Какой негодяй! — Варенька сжала кулаки. — Какой подлый, мерзкий… — Она осеклась, посмотрела на кузена. — Кир, ты же в законах как рыба в воде. Ты должен что-то придумать. Чтобы избавить Глашу от этого… этого…
Она не договорила.
— Придумаю, — тихо сказал Стрельцов. — Обещаю.
Марья Алексеевна решительно придвинула к себе бумагу.
— Варенька, садись рядом. Будем писать в четыре руки — быстрее выйдет. — Она обернулась ко мне. — Глашенька, ты Северским сама напиши. Своими словами. Они тебе не чужие.
Я кивнула. Сгребла со стола деньги, которые Кошкин так и не взял, — и посмотрела на Стрельцова.
— Кирилл Аркадьевич, можно вас на минуту? В кабинет.
Он молча пошел за мной.
Я закрыла дверь. Положила деньги на стол рядом с чернильницей. Подошла к комоду, выдвинула ящик. Достала тетрадь.
— Пока тебя не было… Полкан нашел тайник Савелия. В комнате Марьи Алексеевны, под половицей. Там было вот это.
Он взял тетрадь, раскрыл. Брови сошлись на переносице.
— Сено. Ящики. Доля… — Он перелистнул несколько страниц. — Ни одного имени.
— Савелий был не дурак. Трус. Подлец. Но не дурак.
— Вижу. Это все? Только записи? — Стрельцов выразительно посмотрел на стол, где все еще лежали деньги.
— Не все. — Я кивнула на ассигнации. — Вот эти деньги. Лежали там же. Думаю, в ту ночь, когда ты его ранил, он вернулся именно за ними. Не зная, что комната, где он устроил тайник, теперь жилая.
Кирилл задумчиво взял со стола пачку ассигнаций. Вернул обратно.
— Если бы я сам извлек все это из тайника, — медленно произнес он, — это было бы уликой.
Тонкая улыбка тронула его губы.
— А так… ты, как неопытная в сыске барышня, все испортила, нарушив процедуру выемки. Он развел руками. — Я не могу приобщить это к делу официально. Никто не поверит, что эти деньги — те самые. Бог знает, где ты их взяла, чтобы отомстить Савелию.
— Конечно. А еще все время, пока тебя не было, я старательно подделывала приходно-расходную книгу почерком Савелия, — фыркнула я.
Он улыбнулся шире. До меня дошло.
— Кирилл, я просто… — Горло перехватило. — Просто не знаю, что сказать. Спасибо.
Он склонился к моей руке.
— Тебе спасибо. За правду. — Он чуть сжал мои пальцы и добавил все с той же тонкой улыбкой: — Надо же, какую заначку устроил Андрей Николаевич. И ведь никому не сказал.
— Э-э-э. — я помотала головой. — Извини. Я сегодня отличаюсь удивительным красноречием.
И настолько же удивительной сообразительностью.
— Спасибо. — повторила я. — Тетрадь, значит, тоже теперь бесполезна?
— Почему же? Изучу. Попытаюсь сопоставить. Но — Савелий мертв. А имен в ней нет. Но, может быть, она укажет направление, куда смотреть.
Кирилл все еще держал мою руку. Большой палец погладил запястье там, где бьется пульс. Я неровно вздохнула. Качнулась навстречу.
— Глаша, — шепнул он, и у меня внизу живота что-то сжалось.
Он замер. Медленно поднял свободную руку, невесомо провел костяшками по моей скуле. Я закрыла глаза, потянулась за его пальцами, не желая разрывать это прикосновение.
— Не время, — прошептал он.
По-прежнему не отпуская меня.
— Не место, — согласилась я, не торопясь отстраняться.
И Варенька, и Марья Алексеевна знали, куда мы ушли. В любой момент в кабинет мог подняться Нелидов за каким-нибудь делом.
Кирилл отступил на шаг. Стало холодно. Я открыла глаза.
— Я приду сегодня, — прошептал он.
— Да, — выдохнула я.
Он шагнул к двери.
Я смотрела ему в спину.
— Кирилл!
Он замер у двери. Не оборачиваясь.
Под диафрагмой скрутился ледяной узел. Но…
— Если уж сегодня день открытий… я должна рассказать тебе еще кое-что.
Он обернулся. Я тут же пожалела о своих словах. Синие тени под глазами, усталые складки у губ. Он не стал ночевать на станции, примчался сюда — ко мне — уже в темноте. Ждал, когда я вернусь, — и снова помчался по делам, к тем двум трупам. Его бы спать отправить, а не признаниями изводить.
Но идти на попятную поздно.
— Что-то случилось? — напрягся он.
— Да. Нет. Сядь, пожалуйста. — Я указала на кресло.
Стиснула руки, унимая дрожь.
— На исповеди, — голос дрогнул, — отец Василий спросил меня о грехах. И я сказала ему… сказала, что боюсь открыться… человеку, который мне дорог. Боюсь, что он сочтет меня безумной. Что ты сочтешь меня безумной.
— Глаша…
— Дай мне договорить. Пожалуйста. Если я остановлюсь — не смогу продолжить.
Он замолчал.
— Отец Василий ответил: возможно, тот человек крепче, чем кажется.
Я подошла к окну. Уставилась на листья яблони, словно хотела запомнить их так, чтобы нарисовать по памяти. Так было легче. Не видеть лица.
— Когда мы познакомились, я сказала тебе, что ничего не помню. Что первое мое воспоминание — топор во лбу тетушки.
— Так бывает от сильных потрясений.
— Так бывает. — Я обернулась. Заставила себя посмотреть ему в глаза. — Кирилл, я не потеряла память. Я… У меня ее никогда не было. Глафира Верховская, та девочка, которую обманул Заборовский, которая потеряла семью и три года жила тенью в этом доме… Она умерла. Я — не она.
  
Тишина. Он явно пытался осмыслить мои слова. Поверить… или не поверить.
— Умерла? — почти по слогам повторил он, будто пробуя это слово на вкус. — Хочешь сказать, ты… самозванка?