Хозяйка старой пасеки 4 (СИ)

— Я не знаю, как это назвать. Глаша Верховская заснула и… судя по всему, угорела — ночь тогда была холодная. На ее месте проснулась я.
Он молчал.
— Я не знаю, как это назвать, — повторила я. Отошла к столу, словно эта преграда между мной и Кириллом могла меня защитить. — Точнее, в моем мире это называется «попаданство», но… это выдумка.
Я ожидала, что он переспросит про «мой мир», но он по-прежнему смотрел на меня и молчал. Казалось, даже не дышал.
  
— Не знаю, как это объяснить. Сама не понимаю, как такое возможно. Я… Был пожар. Я потеряла сознание. Открыла глаза здесь и узнала, что теперь меня зовут Глафира Андреевна Верховская. Что я не учительница биологии, с худо-бедно устроенной жизнью, а помещица с кучей долгов. Не взрослая женщина, уважаемый педагог, а юная барышня с испорченной репутацией.
Я замолчала. Сердце колотилось так громко, что он наверняка слышал.
Кирилл медленно поднялся. Отошел к окну — туда, где только что стояла я. Уперся ладонями в подоконник, глядя во двор.
Спина. Напряженные плечи. Молчание.
Я ждала. Что угодно — крик, смех, обвинение в безумии. Что угодно лучше этой тишины.
Он повернулся. Лицо — каменное, нечитаемое. Глаза — темные, незнакомые.
— Этого не может быть.
— Я знаю.
— Так не бывает.
— Я знаю, — повторила я. — И тем не менее.
Он провел ладонью по лицу. Жест усталого человека, который пытается проснуться от дурного сна.
— Душа не может… переселиться. Это противоречит всему…
— Я знаю, — в который раз произнесла я. — Но вот она — я. Ты видел, как отец Василий благословлял меня. Как окропил святой водой. Иван Михайлович и князь Северский признали меня…
— Князь Северский! — Воскликнул он. Просветлел, словно наконец добрался до разгадки головоломки. — Нервная горячка его жены. После которой самовлюбленная красавица, которой ее считал свет, вдруг оказалась образованной женщиной, образцовой женой и любящей матерью.
Я молчала. Это была не моя тайна.
— Она… тоже?
— Мы говорим обо мне.
— Иногда отказ от ответа — тоже ответ, — задумчиво произнес он.
Он понял. Пазл сложился. Но, кажется, это потрясло его сильнее, чем мое первоначальное признание. Одна безумная история — это бред сумасшедшей. Две…
— Господи, — выдохнул он.
Ноги подкосились. Я оперлась на столешницу.
— Ты можешь уйти, — сказала я. — Можешь решить, что я повредилась рассудком. Я пойму.
— Замолчи.
Это прозвучало резко, почти грубо. Он шагнул ко мне, остановился. Руки сжались в кулаки.
— Значит, все это время… С самого нашего знакомства. Это была ты. Из другого мира.
— Да.
— Эта… неправильность. Бесстыдство — то, что я принимал за развращенность, на самом деле было… опытом. Эта сталь в характере — невозможная для барышни, но объяснимая для взрослой женщины…
Я молчала. Да и что я могла сказать?
Он смотрел на меня — долго, невыносимо долго. Я видела, как в его глазах сменяются чувства: растерянность, боль, что-то еще…
— А она? — тихо спросил он. — Та Глаша. Где она теперь?
В его голосе прозвучал невысказанный страх. Страх, что я — убийца. Что я выгнала слабую душу, чтобы занять ее место.
— Я не знаю, — честно ответила я. — Когда я пришла… дом был пуст. Холодный и пустой. Она ушла до меня. Я не выгоняла ее, Кирилл. Я… я просто открыла глаза и обнаружила себя… здесь.
Он судорожно выдохнул, словно сбросил огромную тяжесть. Взгляд не отрывался от моих глаз, будто искал… Что? Следы чужой души?
— Осталось ли от нее что-нибудь? — спросил он.
— Иногда… иногда ее память прорывается. Вспышками. Помнишь, как я упала в обморок в твоем кабинете?
Он кивнул.
— Я сказала правду. Я действительно увидела тогда… ее глазами.
Он вздрогнул.
— И вчера… сегодня ночью, когда я стояла над трупом на дороге. Увидела ее отца в гробу. Услышала, как мать проклинает меня… ее. Это не галлюцинация. Это…
— Воспоминания. Я говорил тебе, что видел подобное в Скалистом краю. — он помолчал. — Там, в твоем мире… ты верила в Бога?
— Не знаю, — не стала врать я. — Но как еще объяснить, что я здесь?
Я криво улыбнулась.
— Хочешь полить меня святой водой? На всякий случай.
— Отец Василий окропил тебя ей, когда святил пасеку, — медленно произнес Кирилл. — Он благословлял тебя, я видел. Исповедовал. Значит, не бес. Не одержимость.
Он порывисто шагнул ко мне. Притянул, заставив уткнуться носом в сукно его мундира. Я вдохнула запах его тела.
— Это не твои воспоминания. Ее прокляла мать. Ее. Не тебя, — прошептал он мне в макушку. — Не надо. Не думай об этом. С этим невозможно жить.
— Она и не смогла. Но я — не она.
Я сглотнула ком в горле. Еще миг. Еще миг в таких надежных объятьях, прежде чем…
— Если это хоть что-то значит для тебя… Все, что я говорила тебе о своих чувствах, — правда. Все, что было между нами, — правда.
— Ты невозможная женщина. Неправильная. Из другого мира. Я должен бы бежать от тебя и молиться, но… — Он стиснул меня так, что я едва не задохнулась. — Я не могу. Бог свидетель, я не могу отказаться от тебя. Я слишком тебя люблю.
— Я люблю тебя, — прошептала я ему в мундир.
И наконец-то смогла дышать.
  
20
 
Дни потекли — один за другим, похожие и непохожие.
Ответ от Северского пришел на следующее утро после моего письма. На плотной гербовой бумаге — я даже испугаться успела, пока разворачивала лист. Его светлость очень возмутило поведение Заборовского. Он сообщил, что написал представление губернатору, требуя высылки бывшего гусара из губернии в случае, если суд этого не сделает, так как его поведение угрожает общественному спокойствию. Сам Виктор Александрович намеревался инициировать учреждение дворянской опеки над имуществом и личностью Заборовского. За буйство и поведение, несовместимое с дворянским достоинством.
«Публичное оскорбление дворянки — всегда преступление, а брак, на который господин Заборовский надеется как на смягчающее обстоятельство, напротив, отягощает его вину, — писал князь. — Муж, прилюдно позоривший свою жену, заслуживает самого сурового наказания. Разумеется, я изложил все эти соображения в представлении, направленном господину исправнику для передачи суду, когда тот состоится».
Я даже почти пожалела гусара. Почти.
Потому что князь написал и архиерею о кощунстве над таинством брака, с просьбой провести судебное разбирательство в консистории. Если удастся доказать, что гусар злонамеренно оставил жену без средств к существованию, консистория может выдать право на раздельное проживание. Не развод. Просто право не пускать Заборовского на порог и иметь собственный паспорт, а не быть вписанной в паспорт мужа.
И все равно оставаться связанной с ним. До конца жизни.
Письмо мне привезла Настя. Но прежде, чем передать его, обняла меня.
— Все образуется, Глаша, — сказала она мне. — Я не верю в карму… однако верю, что каждый человек рано или поздно встретится с последствиями своих действий.
Я нервно хмыкнула в ответ. Лучше бы ей не знать, какими именно последствиями все это может закончиться.
Тела нападавших похоронили. С мужиками, копавшими могилу и сбивавшими гробы, расплачивалась я. Отец Василий отказался отпевать покойных, заявив, что погибшего при разбое церковь считает самоубийцей, а значит, отпевание им не положено. Можно только молиться за них, если хочется.
Мне не хотелось. Даже вспоминать о них не хотелось.
А потом начались визиты.
Первой, как и предсказывала Марья Алексеевна, примчалась Дарья Михайловна. Не одна, с Прасковьей Ильиничной, пожилой вдовой отставного бригадира — сухонькой, с острым злым лицом и цепким взглядом. Я увидела ее впервые, зато генеральша обнялась с гостьей радостно.
  
Дарья Михайловна, едва опустившись в кресло, всплеснула руками.
— Душенька! Я только узнала! Какой ужас! Какой негодяй! Кто бы мог подумать! Бедное дитя, сколько тебе пришлось пережить!