Хозяйка старой пасеки 4 (СИ)

В самом деле. Преступления раскрыты. Кошкин мертв. Заборовский тоже. Мне некого больше опасаться…
Кроме себя самой. И того судии, который не ошибается.
Впрочем, есть еще один человек…
Я знала, что он придет, и не ложилась. Скорее почувствовала, чем услышала, как открылась дверь.
— Я так соскучился, — выдохнул он, обнимая меня.
И тут же замер, поняв, что я не тянусь навстречу.
  
— Глаша? Что случилось?
Я вывернулась из его рук, отошла к подоконнику.
— Ты меня пугаешь. — Он еще улыбался.
Я сглотнула горький ком. Заставила себя поднять взгляд.
— Помнишь, я говорила, что память возвращается?
— Помню.
— Последнее воспоминание настигло меня по дороге на ярмарку. Во время боя. Когда мне под ноги упал окровавленный топор.
— Нет, — выдохнул он.
— Да. — Как же трудно было смотреть ему в глаза! — Глаша. Та, прежняя. Она…
Не хватало ни слов, ни смелости. Кирилл не подгонял. Огонь свечи заострил тени на его лице, сделав его чужим, непривычным.
Или это он сам в мгновение стал чужим?
— Тетка сказала ей: будет так, как я велела. Выйдешь замуж за Захара Харитоновича.
Он втянул воздух сквозь зубы.
— Понимаешь? За Кошкина. Снова замуж. Снова супружеский долг. Только на этот раз не молодой мерзавец, все еще любимый, несмотря ни на что, а старый. Толстый. Вонючий. Она вышла во двор. В глазах потемнело. Поленница. Топор в колоде.
— Замолчи! — вскрикнул он. — Я не хочу в это верить.
— Но ты не сможешь не проверить. Она положила окровавленную тряпку под матрас как признание. И… когда ты обыскивал ту каморку, не разбирал печную трубу?
Он зажмурился, сжимая кулаки. Я достала из комода связку ключей. Молча — не о чем было говорить — пошла к лестнице. К узкой крутой лестнице в каморку под крышей, где я не была с того самого дня, когда исправник закончил обыск. Ключ в навесном замке провернулся с трудом.
В комнате пахло пылью. От чугунной печурки в углу к окну отходило колено трубы, как от самовара.
— Я не прошу тебя выбирать между долгом и мной, — сказала я тихо. — Это было бы нечестно.
— Замолчи.
Он шагнул к печи. Рывком, с лязгом, снял жестяное колено.
В нос ударил запах сажи. Кир… исправник сунул руку в трубу и вытащил продымленную тряпку. Рубашка. На рукаве, испачканном копотью, виднелось бурое пятно.
Мы встретились взглядами, и столько боли было в его глазах, что я не выдержала, опустила ресницы.
Правильно ли я поступила, рассказав? Не уподобляюсь ли неверному мужу, который признается жене в измене, чтобы «облегчить душу» — не думая о том, что теперь ей нужно что-то решать, как-то жить с этим грузом?
Я не знала ответа.
— Я не знаю… — эхом моих мыслей отозвался Кирилл. — Мне нужно… обдумать все это.
Я кивнула и отступила вглубь комнаты, освобождая путь к двери.
Он вылетел, все еще сжимая в руках грязную тряпку. Не оглянулся. Проскрипели ступени лестницы.
Я без сил опустилась на жесткую лежанку. Тишина. Снова шаги. Скрипнула дверь. Застучали копыта.
И только тогда я заплакала.
Дни тянулись как патока. Варенька укатила в Большие Комары: родители приехали из столицы, соскучились. С ней поехала и Марья Алексеевна: негоже отпускать барышню в дорогу одну, без сопровождающих.
«А я?» — едва не спросила я, прежде чем вспомнила, что теперь не опозоренная девица, а хваткая и всеми уважаемая вдова. Никого не удивит, что я живу одна, и пересудов не будет.
Нелидов, попросив у меня отпуск, отправился проведать мать и сестру.
Дом опустел без близких людей. Мне следовало бы пригласить кого-нибудь из соседок, хоть ту же Настю, пока она не уехала в город, погостить, немного развеять мое внезапно навалившееся одиночество. Я не смогла. Есть вещи, о которых лучше знать только одному, даже двое — уже слишком много.
Через неделю после отъезда Кирилла деревня праздновала дожинки. Позвали и меня. По улице шла целая процессия. Впереди — бабы с последним снопом, украшенным лентами и полевыми цветами. Поют, смеются. За ними — мужики, дети, старики. Вся деревня, а ведь год назад ничего этого не было. Были запуганные мужики, забитые бабы, голодные дети. Был Савелий и его тайная бухгалтерия. Была разруха и долги. Я смотрела на счастливые лица — на Матрену с Герасимом, на Стешу с Федькой — и думала, что моя жизнь здесь была не зря. Что бы ни случилось со мной, у них все будет хорошо. Я об этом позабочусь.
Вечером я составила доверенность на управление имением на имя Нелидова. Спрятала в стол. На всякий случай. Говорить пока не буду: незачем пугать раньше времени. Конфисковывать имение не станут — в конце концов, я его честно унаследовала, а не получила в результате убийства.
Полкан лежал у двери кабинета, смотрел на меня.
— Как думаешь, — спросила я его, — вернется?
Он положил морду на лапы. Вздохнул. Я тоже вздохнула.
За окном догорали костры. Ветер доносил обрывки песен, смеха и разговоров. Жизнь шла своим чередом, и ей не было дела ни до моих страхов, ни до моего ожидания.
Еще день. Еще ночь. И снова день… В конце концов я перестала считать.
Выпал первый снег. Я проснулась от тишины — той особенной тишины, которая бывает, когда белое покрывало устилает мир, глуша все звуки, будто вата. Выглянула в окно — двор побелел, стал чистым и ярким. Исчезла грязь, и лишь едва заметные следы у колодца — скоро и они исчезнут под свежим слоем снега — напоминали, что в мире я не одна.
Полкан, спавший у меня в ногах, приоткрыл один глаз и свернулся клубком, сунув нос в шерсть. Я накинула шаль, спустилась на кухню. Стеша, привыкшая, что одна я не накрываю в столовой, поставила передо мной горячий чай, пахнущий медом.
Я покачала чашку в ладонях, греясь. В кухне было натоплено, но я все равно зябла.
Он не вернется. Даже у железного исправника не хватит сил собственноручно арестовать женщину, которая ему дорога. Ведь не могло все быть ложью, правда?
Он не вернется. Пришлет Гришина или кого-нибудь незнакомого взять под стражу убийцу. Вот разговоров-то будет в уезде!
Хорошо, что на Нелидова можно положиться.
Полкан вбежал в кухню. Завертелся у моих ног, метнулся к двери, снова закрутился.
Я поставила чашку, не веря сама себе. А в следующий миг с улицы донеслось ржание.
Орлик!
Я выбежала на крыльцо. Замерла, глядя, как спешивается всадник. Без мундира, в штатском. Небритый. Осунувшийся. Такой родной, но…
Только Полкан ни в чем не сомневался, запрыгал с радостным лаем. Поставил лапы гостю на грудь, едва не уронив. Оглянулся на меня с изумленной мордой, будто вопрошая: «Ты чего? Свои, встречай!»
Я молчала. И Кирилл молчал. Смотрел на меня сквозь падающий снег.
— Дело об убийстве Агриппины Тимофеевны Верховской закрыто, — наконец сказал он. Голос прозвучал хрипло.
Я ждала.
Он шагнул ближе.
— Ее убил управляющий. Савелий Никитич Кузьмин.
— Но…
Он перебил меня:
— Покойница обнаружила его махинации с копоркой и возмутилась. Он опасался, что она доложит властям, и зарубил ее. Потом подкинул улики ее внучатой племяннице и заткнул печь, чтобы она не могла оправдать себя.
Я молчала, потрясенная.
— Дело закрыто за смертью подозреваемого. Высший судия свершит правосудие сам.
Он остановился у крыльца.
— Исправник должен найти и арестовать убийцу, чтобы свершилось правосудие. Но это было бы величайшей несправедливостью, потому что та девочка, которая от отчаяния совершила непоправимое, умерла. Угорела, вместе со своей болью и своей виной. Ты — не она.
Впервые за все время нашего знакомства Кирилл смотрел снизу вверх. И я смотрела. Не зная, что сказать.
— Та, что очнулась после пожара, — другой человек. С обрывками чужих воспоминаний, с чужой болью, но — другой. Я не судья и не священник, но я знаю одно: ты не убивала. Ты несешь ее память, ее тело, ее грехи перед людьми — но не перед законом.
  
Я сморгнула влагу с ресниц. Растаявший снег? Слезы?