Хозяйка старой пасеки 4 (СИ)

— Закон — человеческое установление, — тихо сказал он. — Несовершенное. Иногда — несправедливое. Но даже несовершенный закон не карает невиновных.
Я неровно вздохнула. Он криво улыбнулся.
— Исправник, который должен был быть олицетворением закона, сам нарушил его. И потому исправника Стрельцова больше не существует.
— Кир, ты же не… — Я слетела с крыльца, схватила его за лацканы. — Ты же не додумался принять что-нибудь…
  
Я вглядывалась в его лицо, пытаясь найти признаки, что пора посылать за Настей — сейчас, пока не поздно. Если еще не поздно.
Он улыбнулся. Уже по-настоящему.
— Не бойся. Я, конечно, грешник, но не настолько. Я подал в отставку. Прошение подписано. Исправника Стрельцова больше нет. Есть Кирилл. Который любит тебя.
Я всхлипнула и ткнулась носом ему в грудь. Ноги не держали. Он притянул меня ближе, шепнул в волосы:
— Ты отказала исправнику. Примешь ли предложение Кирилла Стрельцова?
— Да, — выдохнула я. — Да.
  
Эпилог
 
Три года спустя.
Церковь сияла свечами. Отец Василий, немного поседевший за эти годы, читал молитву над склоненными головами жениха и невесты. Варенька в белом платье, Нелидов — непривычно торжественный, в новом сюртуке.
Я стояла рядом с Кириллом, держа на руках Андрюшку. Сын, в кои-то веки, вел себя смирно — таращился на свечи и золото икон, приоткрыв рот. Ему только полтора, но характер уже проявлялся — упрямый, настырный, весь в отца.
Рядом Настя покачивала Левушку — ему едва исполнилось три месяца, и он большую часть службы проспал. Виктор стоял позади жены, держа на руках Аленку. Та вытягивала шею, пытаясь разглядеть невесту получше.
Марья Алексеевна утирала глаза платком. Приехала из своего имения, куда вернулась два года назад — «чего молодоженам мешать». Но на свадьбу «графинюшки» не могла не приехать.
— Венчается раб Божий Сергий рабе Божией Варваре…
Я смотрела, как Нелидов надевает кольцо на палец Вареньки, и вспоминала — три года назад, снег на крыльце, его голос: «Примешь ли предложение Кирилла Стрельцова?»
Приняла. И ни разу не пожалела.
После венчания высыпали во двор. День выдался ясный, солнечный. Бабье лето задержалось, будто нарочно для молодых.
И тут же налетела детвора.
Катюшка — уже не малышка, а серьезная восьмилетняя барышня — командовала младшими братьями. Герасим и Матрена наплодили троих погодков, и все трое носились по двору, не разбирая дороги. Следом — двойняшки Стеши и Федьки.
Андрюшка заерзал на руках, потянулся к ребятне.
— Пусти, — возмутился он. — Хочу!
— Мал еще, — попробовала возразить я, но Кирилл уже забрал сына и опустил на траву.
Полкан тут же возник рядом — откуда только взялся. Ткнулся носом в Андрюшкину спину, направляя к детям. Присматривает. Он всегда присматривает.
— Глаша! — Варенька подлетела ко мне, раскрасневшаяся, сияющая. — Ты видела? Видела?
Она сунула мне под нос руку с обручальным кольцом.
— Видела, — засмеялась я. — Совет да любовь, мадам Нелидова.
— Какая я тебе мадам! — Она обняла меня. — Глаша, я так счастлива! Мы уже присмотрели домик в Бережках, Сергей Семенович говорит, к весне перестроим под себя. Но ты же будешь приезжать? В Липках школа, я ее не брошу! Я хочу настоящую, большую — дети из соседних деревень готовы ходить за несколько верст. Смотри, что вышло из Данилки — помощник управляющего! В шестнадцать лет!
Я кивнула. Данилка — гордость моя. Тот самый мальчишка, который три года назад еле выводил буквы и одновременно хотел все знать, теперь ведет счетные книги.
— Приеду, — пообещала я. — И вы не забывайте дорогу.
Нелидов подошел следом, поклонился. На жилете у него, на цепочке часов висел брелок — медвежий коготь в серебристой оправе. Тот самый. Я улыбнулась. Значит, все-таки подарила.
— Глафира Андреевна. Кирилл Аркадьевич.
— Сергей Семенович. — Кирилл пожал ему руку. — Поздравляю. Береги её.
— Буду, — серьезно ответил тот.
Варенька уже тащила мужа к гостям, но на полпути обернулась:
— Глаша! Ты же приедешь посмотреть, как мы обустроились? В Липках столько дел! Я хочу школу, настоящую, большую — дети из соседних деревень готовы ходить за несколько верст. Смотри, что вышло из Данилки — помощник управляющего! В шестнадцать лет!
Я кивнула. Данилка — гордость моя. Тот самый мальчишка, который три года назад еле-еле выводил буквы на церковной доске. Теперь ведет счетные книги и не делает ошибок.
— Приеду, — пообещала я.
Варенька умчалась. Я смотрела ей вслед и думала — выросла. Не девочка больше, не восторженная графинюшка с романами в голове. Женщина. Хозяйка. С морем планов и силами, чтобы их воплотить.
А романы, кстати, никуда не делись. «Письма деревенской кузины» вышли два года назад — отлежались, как и обещала она Кириллу, были переписаны заново и изданы в губернском городе. Разошлись неплохо, барышни зачитывались. Теперь Варенька писала вторую книгу и говорила, что материала хватит на десять — после всего, что она здесь повидала. А зимой, когда молодые переберутся в город на сезон, в её гостиной непременно заведется литературный салон. Поэты, писатели, острословы — куда же без них молодой даме, чье перо не менее острое, чем язык.
Кирилл обнял меня за плечи.
— О чем задумалась?
— О том, как все изменилось.
— К лучшему?
Я оглядела двор. Дети носились вокруг Полкана. Марья Алексеевна что-то втолковывала молодому диакону. Настя смеялась, разговаривая с мужем. Герасим качал на руках младшего сына, а Матрена смотрела на них так, будто не верила своему счастью.
На пасеке — уже не тридцать ульев, а три сотни. Вся округа просит пчел, когда зацветают сады. Потом — гречиха. Потом — липа. Мед, воск, опыление — дело растет, крепнет. А еще халва и козинаки. Кирилл тоже не сидит без дела — на нем лес, и когда-то вырубленные делянки сейчас превратились в питомники для новых растений.
Кошкин умер в тюрьме. Младший сын его, Ефим, гниет на рудниках. Старший остался в поле у дороги. Дочка… это уже другая история*.
— К лучшему, — сказала я. — Определенно к лучшему.
— К лучшему, — сказала я. — Определенно к лучшему.
Андрюшка подбежал, вцепился в юбку.
— Мама! Там Полкан!
— Вижу.
— Он большой!
— Большой, — согласилась я.
Сын потянул меня за руку.
— Пойдем! Покажу!
Кирилл хмыкнул.
— Иди. Я догоню.
Я пошла за сыном — туда, где Полкан терпеливо сносил детскую возню.
Солнце садилось за деревья, золотя верхушки. Пахло яблоками, дымом и счастьем.
Обычным, тихим, заслуженным счастьем.
Конец
* История Дарьи Кошкиной  https://author.today/reader/507322